Воспоминания

Три блока стихов про Анну земную и небесную… По первом прочтении предположил, что Анна — плод своевольного воображения и тоскующего томления по небесному существу, обитающему в уделах Святого Духа. И, может быть, Анна и есть та святая, ниспосланная Им поэту как Покров Богоматери для верующих и любящих Её… Меня почему-то не зацепило слово «мама», мелькающее в потоке земных и небесных строк. Но когда мне поведали, что Анна была земной мамой Н. К., строки из сборника «Электрум» наполнились земной дочерней любовью и вселенским страданием поэта: «Небо держится лишь на сломанной пуговице луны», «И твоей тишиной молчит», «Будь моей молитвой, Анна, когда не найдётся слов», «И вот вхожу, и дважды тот же свет — И свет стоит… и только Анны нет». Как знать, когда-нибудь жизнь земная сомкнётся с бытием небесным порталами любви и духовной гравитации, и стихи про Анну окажутся первой пробой подобного соития…

«…И рукопись не горит» — Н. К. остаётся во мнении, провозглашающем сию, казалось бы, тривиальную, но незыблемую концепцию… И в том же «Либретто для» она полагает, «что кажется Бог собирается, три — три — три, четыре пришлось не к слову». Как горят рукописи — я тому свидетель, ибо самолично сжёг, можно сказать, ритуально (на вершине горы Мохнатой) тетрадь рукописей поэм, написанных в пору, когда «в тебе навигации — ноль, а рехнуться — льзя». И Бог (пусть сказано будет не к слову) махнул на сие, да и на меня, десницей… И ещё в «Либретто для» есть несжигаемые слова: «Храни тебя, Боже, в холоде головы».

Наталья Карпичева не даёт ответов — она учит задавать вопросы. Не утешает, но помогает дышать полной грудью даже тогда, когда воздух, кажется, кончился. И в этом редкий, бесценный дар её творчества.

Выходя из её книг, ловишь себя на странном и светлом ощущении: мир не обязан быть понятным, чтобы быть любимым. Достаточно того, что он есть. Что мы в нём есть. И что где-то там, в глубине, продолжает течь эта удивительная, живая вода — абсолютная, невысказанная, вечная.

Ещё один стих, в котором последняя строка напомнит читающему о его обречённости появляться на территории поэзии временным странником, жаждущим исхода в прозу: в её речевую сказанность, в узнаваемость формы и смысла, в её риторику на любой вкус. Стих называется «Душа», и последняя строка: «до последнего взгляда вниз». И взгляд этот и есть предел пресловутого полёта души, заплутавшей в тени «одуванчикового парашютика»; уже беспамятная, поникшая душа, отлучённая от веяний мировой души… Чья душа? Что знает о ней автор?

Когда я прочитал строку «ущелье дышит глубоко и щедро», подумал: можно топать дальше. Сколько подобных ущелий я прошёл в своей горотопной жизни — не вспомнить. Но в последних двух строках прочёл: «засим лови как выпадет на сердце грядущий снег как божье вещество» — и понял: из этого ущелья мне не выбраться, и повернул назад. И вот оно: «почти спасаться духом дровяным — как тишина причёсывает нервы — Бог здесь не крайний, но последний…» И почуял каким-то непостижимым усилием авторского провидения: эти строки адресованы мне и только мне…

И тогда я вцепился в строку: «в тебе сказалась странненькость его». Читалось как диагноз, как предупреждение о грядущем смещении моего бытия в пока неведомую сторону… И само бытие уподобилось Ущелью — как и все ущелья, имеющему изначальную высоту, небесный свет и сползающему в горные низы, далее к равнинному покою. Но в стихотворении была ещё одна строка: «смотри на это как со стороны». Пробовал — не получалось… Ущелье оставалось глубоко личным владением, пролегающим через тернии сознания, души и духа; и когда я входил или спускался в него, они открывались мне в своей полноте и ясности. Да, Богу ущелье сие ведомо, и Он любит его и позволяет мне говорить свои сакральные слова, как в строке: «кристаллизуя смысл гостевой».

Однажды автор этих строк попросила меня провести её в это ущелье. Я пообещал, но мы не успели… Она покинула нас, перебралась в мир, где нет ни гор, ни ущелий: «там звёздный грог под сенью Анапурны», и там: «не суть, ни знать, не чуять, каково / возьми об этом из второго скерцо / засим лови, как выпадет на сердце / грядущий снег как божье вещество».

И снег выпал.

Окончательное. Примиряющее. Постбожественное. И, да, это не я его поставила в финал. За это спасибо сами знаете кому.
Считаю его самым земным и самым метафизическим из всего, что написано мною до сих пор. А написано оно было по методу Моцарта. Сразу, вчистую и подчистую, линейнейшим образом, под неслышную диктовку, т.е. снято с неких губ.
Оно диалогично заадресовано (как примерно 90 % того, что я пишу), но в отличие от 90 % тех 90 % оно требует не молчания, а ответа. К финалу даже чуть взбивается в истерике «скажи мне, ну скажи мне, ну ска-а-ажи-и-и» от невозможности ответа.

В «этюде» выделяется строка «и птица не заметила стекло». И в подтверждение я каждое утро слышу, как голуби, что гнездятся этажом выше, бьются о стёкла моей лоджии… И утро перестаёт быть пробуждением, и не хочется вставать и смотреть сквозь стёкла на небо — то самое небо, что «шито ледяною нитью, чужое небо с божьего плеча». И внимаешь посланию Поэта: «прочь — иные, прочие, другие»; и утро утратило себя…

Ямбический стих (мой нелюбимый размер). Его почти неоправданная ямбичность в контексте изначально предписанного и прописанного его обитателям анабиоза оправдывается (компенсируется) разве что почти повсеместной чресстопной безударностью. Она позволяет сбросить скорость и не позволяет «отвисание системы».
Все системы зависли.
В стихотворении два образа. Они в его названии. Первый – русалки. Какой-никакой, а образ. Вернее, русалка. Образ (крупный, глазной, сверхкрупный план). И всё, что за ним стоит. Смотри – фильмы, сказки, словари. И всё, чего «вас тут не стояло».
Второй – холодное (то, что называется экзистенцией). Образ чувства. Образ жизни. Образ существования.
Символы. Их здесь много. Но вряд ли их можно заподозрить в полноценности, в настойчивой завершённости. Лучше не тратить время на их добросовестную дешифровку. Но они не для того, чтобы что-то означать, они – чтобы сознание (подсознание, надсознание) скользили по_ним_с_ними_вдоль_них. Они – скользящий средний план длинного, сверхдлинного кадра.
Атмосферный фронт – холод. Холодные текущие дела. Всё текущее. Сугубое голубое. Мытое. Обязательно вода. Не обязательно вода. Вода, какой она может быть в тарковской атмосфере (даже, когда её как будто нет), вернее, между зрителем и тарковским миром. Она – водяная стена. Глухая. Немая. Зрячая. В смысле диоптрическая. Вода неотражающая. Матовая. Текущая. Не текущая. Неподвижная. Нестоячая. Но вертикальная. Растущая. Питающая сама себя. Плотная. Околоплотная. Новая. Стена, которую, пожалуй, не преодолеть. Не потому, что она твёрже тебя. Она всё же вода. А потому, что ты её не знаешь, не узнаёшь, не уверен, что тебе показалось или не показалось. И потому, что она твёрже тебя. Не твоего тела. Чего-то другого. Тебя как кого-то другого.

Каждый раз, открывая для себя новое стихотворение Натальи, я чувствовала себя человеком, ныряющим в глубину за очередной диковинной жемчужиной. Её стихи — как раковины, внутри которых непременно лежат перлы мудрости или красоты; и ты замираешь и рассматриваешь их, как зачарованный, настолько они необычны и прекрасны.

В одном из Наташиных стихотворений морская метафора даже воплотилась буквально — речь заходит о выращивании жемчуга. Я процитирую этот отрывок, который особенно запомнился своей нежностью и глубиной:

…лето. с годами дни твои просят пить.

море. должно когда-нибудь наступить.

(спи, моя рыбка, чутче, спи — не проспи),

море зовёт всё тише (всё больше шепчет)

в игры в связи с сигналами естества

в чистые или смешанные слова:

сеять, полоть, прореживать, поливать,

так выращивать жемчуг…

В этих строках — лето, жаждущее моря, колыбельная для «рыбки» души, тихий шёпот волн. Слова про «сеять, полоть, прореживать, поливать, так выращивать жемчуг…» звучат как поэтическая формула самого творческого процесса. Тонкие аллюзии и метафоры рождают очень сильные переживания. Когда читаешь такие стихи — их хочется впитывать всем существом. Недаром возникло ощущение, что ими можно разговаривать даже со Всевышним: такая в них заложена редкая комбинация искренности и философской глубины.

Не стало НАТАШИ КАРПИЧЕВОЙ, самой удивительной семилепестковой сирени новой уральской поэзии. Трудно представить, как не повезло тем, кто не знал её.

Она уж точно была одной из тех русских Наташ, в присутствии которых то и дело должна была звучать классическая фраза: «Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей...»

Это стихотворение — одно из многих, вошедших в 3-й и 4-й тома Антологии современной уральской поэзии.

В начале осени 2011 я сформировал корпус текстов, которые должны были войти в 3-й том Антологии современной уральской поэзии. По своей методике примерно года за полтора до выхода очередного тома, которые издавались с шагом в 7 лет, я начинал активно отсматривать всех новых уральских авторов («старые, понятно дело, были у меня «на карандаше»), кто засветились в периодике, журналах, просто в сети. Я также забрасывал частую сеть, используя для этого уже известных мне поэтов, что, по моему разумению, могли знать тех, кого я лично бы паче чаяния мог и пропустить. Так было и в тот «третий» раз. В принципе (да и без оного) книга была уже готова. Композиция, проектные ноухау определены. И я уже собирался начать «дизайнерить» обложку и макет вёрстки, как вдруг (именно так!) передо мной появились стихи. Не знаю откуда. Возможно, из сети прилетели или из почты упали – не помню. Помню отчетливо место в квартире, где я в тот момент сидел; уже темный вечер за окном, очень тёмный, – тоже помню, а как появились стихи не помню. Но тем не менее, вот я сижу, их читаю и даже знаю фамилию поэта – Карпичева, но не Кирпичева, как мне сначала почудилось сослепу. Имени у автора не было. И тут я опять не помню, почему, но мне показалось, что эта самая безымянная Карпичева живёт на Урале. Я сразу же сел на телефон и стал названивать всем знакомым, надеясь выудить хоть какую-то информацию о ней, потому что мне физически, а не виртуально захотелось, чтобы стихи этой барышни оказались в моей антологии. На тот момент у меня перед глазами красовались только три ее текста, но я абсолютно был уверен, что за ними толпятся еще много-много стихов. Только бы она была уральской, иначе придётся сочинять какую-нибудь легенду, чтобы «прикарманить» эту Карпичеву! Примерно двухчасовой телефонный блиц – ничего не дал. И тут мне позвонил Володя Некрасов, писатель и художник из Магнитогорска по какому-то дежурному вопросу. Уже заканчивая с ним спринтерский трёп, я спросил: «Кстати, хотя некстати, ты слУчаем не знаешь поэтессу по фамилии Карпичева, зовут её, кажется, Анна или Наталья...» – эти два имени я назвал на автомате. И вдруг мой собеседник отвечает: «Вчера только Наташу видел... А что?»

(Проект «Опыт прочтения. Русская поэтическая речь – 2016»)

Наталья Карпичева – глубокий автор, ищущий в поэзии свой собственный путь, один из редких в наше урожайное на рифмованные творения время поэтов с узнаваемым лицом. Так и стихи из четвёртой главы «Антологии анонимных текстов» отличаются узнаваемым творческим почерком. Эти произведения – в числе лучших из тех, что вошли в изданную осенью прошлого года «Книгу рыб» Натальи Карпичевой.

Каждую новую книгу Карпичевой открываю с предвкушением прикосновения к высокому искусству. «Книга рыб» не просто не разочаровала – поразила в самое сердце. Шестая по счёту и, возможно, первая по творческому уровню среди книг Натальи Карпичевой подарила мне счастье общения с настоящей поэзией. Среди ставших любимыми – «Лесничее (Близкой зимою»). В нём экзистенциальная тоска и в то же время ощущение мучительной красоты жизни, дающее силы противостоять небытию. Во мне оно откликается словами другого большого поэта, Марии Маховой: «…Жизнь прекрасна, но невыносима». И хочется ожидаемо дополнить: «Невыносима, но прекрасна».

Наталья Карпичева называет свою книгу холодной. Стихия воды для неё – символ растворения в реальности, принятия этого мира. И всё же, как ни крути, читательское восприятие может совпадать с авторским, а может и отличаться от него. Для меня «Книга рыб» – тёплая и эмоциональная. Стоит погрузиться в прозрачную глубину поэтической вселенной Натальи Карпичевой – и невозможно не поддаться русалочьей магии завораживающих интонаций и удивительных образов. Это стихи, которые хочется читать и перечитывать, возвращаясь к ним – а значит, к автору, к миру… и к себе настоящему, умеющему видеть и слышать главное.

Н. К. появилась в нашем городе, покинув свою мини-родину — поселение Бреды. Я проезжал через это селение, будучи студентом по призыву «Даёшь целину!», и ничего не могу вспомнить об этом посёлке, ровно ничего… Только «бредовый» юмор целинной братии в его адрес… А сегодня, странствуя в поэтических новациях Н. К., пытаюсь обнаружить в них нечто «бредово-брединское» и, кажется, нашёл — «Ноктюрн искомый».

Прочёл ноктюрн не один раз и каждый раз дивился несвойственной Н. К. подлинности в описании сцеплений бредово-брединского осколка мира сего. Это и «сухожилия клёна», и «у входа в шторм скрипят его слова», и «осколки небосклона»; это и «дождь, и воздух, и человек — ещё не жанр»; это и словно списанные на пленэре «естественная тьма и холодный свет»; это и совсем брединское — «печаль в твоей полынной голове». И наступает провидение: «сквозь ночь пейзажа из пустыни комнат, в одном замесе с глиной и, не страшно, если некуда, искомый — иском». И Н. К. нашла, и мы, её читатели, тому свидетели…

Читать Наталью Карпичеву — значит согласиться на погружение. Проникнуть в ту самую «абсолютную, невысказанную воду», отказавшись от привычного чтения «по поверхности». Здесь нельзя торопиться — нужно дышать иначе, почти жабрами, доверяясь не столько смыслу отдельных строк, сколько общей стихии, её ритму, её подводным течениям. Здесь нужно учиться молчать вместе с автором, вслушиваться в «соло терменвокса» и различать в тишине голоса «уходящих улиц».

И если это погружение состоится, если удастся преодолеть первоначальное головокружение от глубины, вы выйдете на берег уже другим. Омытым. Обновлённым. Узнавшим на собственном опыте, что «в самом небе воды открыта вся птицесть рыб»; что границы между стихиями условны, а настоящее бытие — там, где «время как пространство — нелинейно»; что главное — не высказать, а сохранить. Не прокричать, а промолчать. Сделать это так, чтобы тишина стала той самой «связующей медью» между мирами — этим и тем, прошлым и будущим.

В поэзии Натальи Карпичевой есть одна странная особенность: она начинается там, где заканчиваются слова. Вернее, там, где слова перестают быть просто словами и становятся чем-то иным — веществом, материей, плотью мира. Читая её, ловишь себя на том, что между строк возникает затишье, которое длится дольше, чем сама строка.

И в этом интервале, в этом зазоре вдруг проступает то, что не поддаётся описанию, — та самая «абсолютная, невысказанная вода», с которой всё начиналось и к которой всё возвращается. Тишина здесь — не пауза между звуками, а дверь. Та, что открывается только тому, кто умеет ждать и вслушиваться. За этой дверью — целый мир.

Четыре сборника Натальи Карпичевой — «…когда я была большой», «Кукла Бога», «Книга рыб», «Этюды и ноктюрны» — и есть этот мир. Язык в нём удивительно естественен: здесь слова не подбираются по законам благозвучия, а «живут той жизнью, какой живут обитатели водоёма, неспешно перемещаясь в безграничности среды». Они имеют вес, плотность, солёный привкус на губах. Они могут ранить, как осколок стекла, или убаюкивать, как тёплая волна.

Стихотворение антипространственное, временное, сентиментальное, антисентиментальное. Тёплое (в отличие от «холодного»). От него хочется свернуться калачиком, и тепло спать под байковым надеялком в красно-белую клетку из советского детства (потому что во весь рост взрослому человеку под детское квадратное не вместиться, подростковому человеку – и то приходилось сворачиваться). Вернуться совсем…
Время – главный герой. Его здесь два раза. Первый раз – «большое умница», второй раз – «большое скромница». И тем не менее, оно – маленькое. Это малый круг кровообращения (кровомиграция) – потому что речь идёт о маленьком личном ощущении. Стихотворение автобиографично. В нём история моей последней (десять лет назад) поездки в детство, в чудесный (наверное) посёлок Бреды. Такой вышел бзик, что «сел и поехал». Приехала я тогда с конкретной целью – она в названии (в скобках), а по пути с вокзала оказалась во дворе родной школы. И «вечер выпускников» отлично состоялся. В одного. А вообще он был на следующий день (и, клянусь, был в точности таким, на каком я побывала в себе заранее), но я в это время уже ехала в обратном поезде. Потому что получила то, за чем… А задумку-зарубку-занозку, что это надо написать, носила долговато.
Ещё здесь есть для меня вкусность. Вернее, она предполагалось, но отменилась и заменилась. Это о строке «небо, тоска, спецназ». Второй запятой там не предполагалось, но автор была не-вни-ма-тель-на и зевнула момент корректуры. Так не стало тоски спецназначения (в «книге рыб» она вернулась), зато в текст десантировались одноимённые войска…

Войти в обитель стихов Натальи Карпичевой — значит отказаться от привычной оптики. Здесь «время как пространство — нелинейно», прошлое наслаивается на настоящее, образуя ту самую геологию души, где каждый слой просвечивает сквозь другой. Здесь ушедшие не исчезают бесследно — они остаются «на дозвонах», в междугородних гудках памяти; здесь Бог может оказаться «полупроводником», а ангел — «хранителем архивных дел», накалывающим мятный лёд для коктейля из времени и вечности. И во всём этом — не игра в модернизм, а отчаянная, единственно возможная попытка сказать несказанное.

Игорь Гончаров в предисловии к «Этюдам и ноктюрнам» заметил: каждое слово у Карпичевой — «что гигантская воронка, естественно втягивающая в себя все промежуточные, а иногда и соседние смыслы и толкования, оставляющая на месте, зарезервированном на сантиметре бумаги, сияющую голубую бездну». В эту бездну и предстоит шагнуть. Не боясь глубины. Не требуя ответов. Просто доверившись течению.

Стансы. Ноктюрн. Сон. Очень, совсем пространственное. Футуристическое.
Наконец, божественное. Информация о том, что «ночью бог сидит на каждой крыше», тоже долго не обнародовалась. За истечением срока давности можно было бы отменить её преступность.
Главный герой стихотворения – его атмосфера, осенняя ночь как предчувствие (назначенная репетиция) зимы.
Странно некинематографичное стихо. Очень даже театральное. Задание для осветителя – полный лунный прожектор. Задание для звукорежиссёра – музыка маленьких экзотических гитар (акустика). Музыка, завёрнута в тишину. В то же время слышна близкая зима, грядущий снег. Замечание (единственное) для Господа актёра: «Бог играет кто на чём».

Я волновалась ей писать. Мне сказали, что можно прочитать стихи на презентации новой книги «Книга рыб».

На выбор – два текста: «колыбельная» и «жизнь». И в моей душе почти сразу заплескался этот золотой карась, принесенный с рыбалки живым, веруя в жизнь. Которая утекает… А та осень такая светлая была, такая новая – первый курс студенчества, первая любовь, первая любимая книга стихов. Вся, целиком. Рыбка-кабачок неслась на нерест, а Книгу рыб, я пронесла (провезла поездами, проплакала со сна, проговорила, стуча зубами) с собой через такую разную свою юность. И такое это было благо – читать Наташино. Соленое и золотое.

Великолепное «либретто тишины», невозможное в загонах безмолвия, оказалось возможным, когда «родина горчит», когда «уйдёт земля, останется ландшафт». Дух Н. К. всплывает в эту тишину и зависает в ней, и слова его «останемся одни — останемся одни» раскачивают мглу тишины. Но душа не согласна, она протестует и взывает: «оставь прекрасную, как нежность, обречённость — оставь полынь-слова, молчи — оставь — молчи». Так оно и исполнилось: «либретто» прописано, оставалось дождаться свершения прописанного и удалиться в реальную ТИ-ШИ-НУ иного мира… Ныне ОНА там…

Крыктытау и Карасыер — горный хребет «разделяющий» и ущелье «Чёрная корова». В самом узком створе ущелья, сжатом скальным бастионом «Аннапурны» с запада и гранитной «подковой» с востока, скрытно внутри «подковы» встроена хижина…

С первых дней моего появления в ней она обратилась в обитель для духовно-сокровенных бдений и творческих зачатий, и сие вершилось и длится вот уже больше трёх десятилетий… И всё — в самостийном авторском эготизме о сакральной заповедности «царствия подковы». И вот вычитываю в стихе Н. К. «Ущелье (ноктюрн)» строки: «звёздный грог под сенью Анапурны — почти спасаться духом дровяным — как тишина причёсывает нервы — Бог здесь бывал не крайний, но последний — ущелье дышит глубоко и щедро — грядущий снег как божье вещество».

Читаю и осознаю, что в этом каскаде строк разом пульсируют и дышат все мои долговременные и пространные скитания в этом горном чертоге. Я погружаюсь в «подкову» стиха, очарованный слитностью суверенного пространства и времени в этом странном и непостижимом «засим», начинающем исполнение «ноктюрна»…

Произведения Натальи Карпичевой — это «класс нежности». Высший, абсолютный класс нежности к уходящему времени, к невозможности вечности, к хрупкой и такой живой «рыбке-жизни», к «щенку-потеряшке», в котором вдруг угадываются и ангел, и Бог, и вся Вселенная сразу.

Но мягкость эта — не сентиментальность. Она солона, как морская вода, и остра, как «контрольный выстрел». Она требует мужества — мужества смотреть в лицо неизбежному и находить в нём не только горечь, но и луч, который пробивается сквозь каждую строчку: сквозь «слепой свет» фонарей, «электрический снег», «солярную взвесь» обыденности. Он не ослепляет, но позволяет видеть. Видеть главное.

А главное в этом мире — его текучесть, его нежелание застывать в окончательных формах. Вода, пронизывающая всё пятикнижие, — это и есть самая точная метафора карпичевской вселенной. Она помнит всё: и «прошлоиюльский снег», и «жёлтое подводное», и «крепкий ноктюрн» из последней книги. Она принимает в себя и соль слёз, и пресность потерь, и горечь разлук. В этой всепримиряющей глубине растворяется суета, оставляя лишь чистое вещество — вещество любви, вещество печали, вещество жизни. И когда осознаёшь это — остаётся только одно: войти.

В её стихах мало зимы, но много снега. Не того снега, что сублимируется и исходит холодом, и не того, что укрывает всё внешнее белым саваном, и не того, что радует нас сонным смирением «божьего вещества», ниспосланного «обожжённым небом»; её снег — это слова, слова, слова, рассыпанные в стихах дивными снежинками; слова-незнакомцы, слова-призраки, слова-микромифы… И в них — зачатки иного, неизвестного нам времени, низведённого до одного вздоха, за которым поэзия исчезает, но обнажаются истины… «Снег-невидимка» — им приходится «дышать по ширине зрачка» и анонимно внимать вопиющей молитве: «Жить-то как хочется, гос-по-ди!»

И вот как бы прощальное — «будь». Всего десять строк, и в шестой надежда на «будь» рассеивается, поскольку «скорее пространство редеет, чем время течёт». И я в свои без пяти минут восемьдесят восемь воспринимаю сие органически и чувствую физически, вплоть до исчезновения пространства, когда переступаю через ветку, выдранную из кроны примечательного дерева, и угасания любого мгновения, когда всматриваешься в непроницаемое ночное небо, затянутое то ли индустриальным смогом, то ли анонимными ночными облаками; и словами из последней строки «будь тёпел как пепел» тянет осыпать свою голову… Короче, если ещё могёшь, то будь…