Воспоминания

Меня всегда поражала способность Натальи Карпичевой притягивать к себе талантливых, интересных людей. В гостях у неё в библиотеке им. М. Люгарина были, например, челябинцы - культуртрегер и книгоиздатель Марина Волкова, поэты Виталий Кальпиди и Янис Грантс. В свою очередь они не раз приглашали Наташу на челябинские литературные встречи. В архиве библиотеки сохранилась также видеозапись её интервью с бывшим главным режиссёром Магнитогорского драмтеатра Максимом Кальсиным. Есть также фото, сделанные во время бесед Наташи с актёрами магнитогорского театра. В личных беседах со мной она не раз говорила о том, как легко и интересно работать с актерами Андреем Майоровым и Марией Мавриной, о профессионализме и увлечённости Владимира Богданова и Марины Крюковой в работе над фильмами, которые создавались в содружестве с режиссёром Игорем Гончаровым.
Будучи талантливым человеком, Наталья чувствовала и уважала талант других людей, способствовала популяризации их творчества в среде читателей и зрителей.
Наталья Карпичева была из тех, кто умел создавать свою собственную Вселенную, существовать в ней среди ярких и талантливых людей. Такой она и осталась в нашей памяти.

Наташин путь в поэзии — это ввысь и вглубь. Ввысь — потому что со времён её первого сборника (по-девичьи лёгкого) стихотворения усложнились и по содержанию, и по форме. Вглубь — потому что взгляд на мир стал пристальным, иногда пророческим. Когда произошёл этот переход? Он был постепенным.

Возможно, я ошибаюсь, но это связано с пониманием, что жизнь её вряд ли будет длинной. Она говорила мне прямо: «Я же понимаю, что, скорее всего, рано умру». После отлёжек в больнице, после бесконечного лечения и болей, когда понимание своей хрупкости и конечности возникает не мимолётно, а присутствует всегда рядом, как тень, — эта тень начинает высвечивать что-то важное, то, что нам невидимо и неведомо. Причём в жизни-то это никак не проявлялось. Бывает же, что люди становятся чересчур набожными, ударяются в какие-то оздоровительные практики и прочее. А Натали просто продолжала жить. Работать. Общаться. Улыбаться. Её внутренний рост отчётливо отразился в её поэзии.

И чем больше было это заглубление, тем меньше требовалось ей пустого общения — ну, такого, чтобы «просто так». В последние годы у нас вообще не было общения вживую, исключительно письменно-фоточное. А если вживую — то только на презентациях книг и премьерах фильмов. Возможно, именно такой уход от людей и был необходим ей, чтобы лучше видеть этот мир со стороны.

Но как она читала! Неспешность, темп выпадения из времени, строгая дозированность эмоций, ритм думания вслух, обнажённость мышления, ощущение рождения мысли здесь и сейчас. При этом было странное чувство, будто она читает уже давно написанное, высказанное еще до нее, не ею. Это ощущение подключенности, как будто перед тобой проводник, который транслирует диктуемое.

Бог, вера в Него, почти не обсуждались нами в личных разговорах, но Наташа, с тех пор как ее творчество стало взрослым (думаю, начиная с книги «Когда я была большой»), все время о Нем писала, в строчках и между строк видно, что она Им дышит, как небом - самим Богом. И что не только место дыхания, но и главное место проживания ее — не здесь, а там, поблизости от Него.

В Наташиной интонации никогда не было неуверенности. Вообще в общении с нею очень трудно вспомнить сейчас такую краску, такое ее состояние. Думаю, она всегда жила так, как верила, и тем, во что верила, никогда не переходя на сторону компромисса, не подстраиваясь под то, что неблизко, неинтересно, неглубоко, пусто. И всегда, и везде искала глубины, не боялась в нее и смотреть, и нырять. Это касается не только искусства, науки, работы, но и отношений. Потрясающая честность с собой и другими и равенство самой себе во всех обстоятельствах.

— В поэзии что главное для тебя?

— Ощущение отрыва, ощущение того, что ты можешь играть с… Есть такая ситуация, которая нам дана: есть опыт наш, он в некотором таком зафиксированном состоянии, не знаю, что там правильно, что там неправильно, когда ты можешь в этих рамках творить некое такое безумие, поддерживать персональный градус безумия. При этом оно существует, оно не разваливается, оно многим непонятно, но есть группа людей, которым это понятно, доступно, и именно на них ты ориентируешься, потому что понимаешь, что если ты там где-то перегнул, то это рассыплется на уровне взаимопонимания. То есть ты ориентируешься на небольшую группу, референтную, можно сказать, хотя это дурацкое слово. Твои несколько читателей, может, несколько десятков. Когда их становится уже несколько сотен, тогда это уже сложно ощущать и контролировать. Нужен такой круг обязательно, которым ты даже несколько слов будешь начитывать или посылать по почте. Нужна такая экспертиза.

— Пишешь ты часто?

— Сейчас нет. В молодости часто писала, бывало и каждый день. Сейчас я могу годами не писать. Иногда может случиться такое, что у меня появляется какое-то издательское предложение, грант, когда от меня через три месяца могут потребовать книгу, а я понимаю, что для этой книги у меня ещё ничего нет. Нет даже идеи, о чём она может быть. И за эти три месяца приходится так наладить процесс, чтобы они написались. И такой опыт был. Один раз. Я бы не хотела его повторять: ты себя на жёстком планировании держишь, техзадание себе даёшь.

— Поэзия для тебя — дело жизни?

— Да. Это единственное, что остаётся, потому что всё на периферии может меняться, а вот это остаётся в центре. Это смысл, наверное, способ существования вообще.

— Сколько на сегодняшний день у тебя книжек?

— Шесть. Но они так неравномерно выходили. Сначала три сразу, потом несколько лет какого-то молчания, искания, перелома. Хотя вот первые три я вообще сейчас читать не могу. Я когда их вижу, всегда хочется спрятать, задвинуть. Потому что идёшь, как-то прогрессируешь, развиваешься, у тебя становится совсем другим мышление, в принципе ощущение себя в пространстве, а там всё было по-другому. Как появляются 3D, 4D, а у тебя там всё в одной плоскости.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Идея Наташи и Игоря провести фестиваль «Видеопоэзии» была воспринята мной с осторожностью. С одной стороны, мы уже видели успешный опыт взаимодействия поэзии и кино в исполнении ребят. Ранее они успели реализовать проект «Мгновения», в котором к прочтению поэтического текста добавилось чтение визуальное. Вместе с тем поэзия сама по себе — жанр довольно сложный, мало популярный среди читателей. Мне казалось, что идея не сможет найти большого отклика в широких кругах.

И всё же Наташа и Игорь рискнули.

Первый сезон «Видеостихии» собрал 120 работ. Тогда это звучало ошеломляюще!

В молодом промышленном городе произошло рождение поэтического фестиваля принципиально нового формата. С каждым годом фестиваль неуклонно набирал обороты, расширяя границы во всех смыслах этого слова, открывая новые имена в мире поэзии и заставляя переосмыслить давно известные поэтические тексты.

Сегодня «Видеостихия» является неотъемлемой частью культурной жизни города и страны. Фестиваль продолжает жить, несмотря на то что Наташи нет с нами. Его путь начался с прихода в библиотеку скромной и хрупкой девушки с необъятным глубоким внутренним миром, вместившим в себя любовь к людям, к слову, к поэтическому тексту. Путь, который продолжится и всегда будет связан с именем уникальной поэтессы Натальи Карпичевой.

Аннушка… Наташа очень любила это имя. И стихотворений о ней много. Но эта Аннушка — не я, как некоторые думали. Так звали Наташину маму. Эта любовь к маме частично перенеслась и на меня. «Книгу рыб» Натали вручила мне с подписью: «Моей любимой Аннушке на память и на все другие случаи».
Когда Наташа сообщила мне о том, что её мамы не стало, я как-то поверхностно среагировала. Это я сейчас понимаю. На тот момент мало я сталкивалась с уходом близких. Какие-то дежурные фразы промолвила. Растерялась как-то. А для моей подруги это было… По стихам её понятно, как это было.
Теперь вот думаю: словно ещё одного ангела-хранителя обрела она в лице Аннушки. Который длил — насколько мог — срок её пребывания в этом мире.

Наташа любила удобную, ярку обувь и синюю тушь, а однажды она сменила причёску, которая вдохновила меня на смену имиджа, а многие наши коллеги стали красить ресницы в синий цвет.
На работе Наташу знали как безотказного, ответственного, талантливого, добросовестного и трудолюбивого человека.
Говорят, что человек жив пока о нём помнят. Наташу будет помнить каждый, кто был с ней знаком, я буду помнить её всегда.

«…И рукопись не горит» — Н. К. остаётся во мнении, провозглашающем сию, казалось бы, тривиальную, но незыблемую концепцию… И в том же «Либретто для» она полагает, «что кажется Бог собирается, три — три — три, четыре пришлось не к слову». Как горят рукописи — я тому свидетель, ибо самолично сжёг, можно сказать, ритуально (на вершине горы Мохнатой) тетрадь рукописей поэм, написанных в пору, когда «в тебе навигации — ноль, а рехнуться — льзя». И Бог (пусть сказано будет не к слову) махнул на сие, да и на меня, десницей… И ещё в «Либретто для» есть несжигаемые слова: «Храни тебя, Боже, в холоде головы».

Кажется, с Игорем я познакомилась позже, чем с Наташей, или нет, наоборот? В любом случае, формула «Игорь+Наташа» в случае их пары оказалась тем редким случаем единого целого, которое на два уже никогда не распадётся. И при этом естественном единстве каждый из них умудрялся оставаться собой, не уменьшаясь и не растворяясь друг в друге. Жаль только, что Игорь, безусловно признавая поэтический талант Наташи, перестал писать стихи. В быту Игорь излучал спокойствие, а Наташа позволяла себя быть дитем, забавным и немного капризным.

Игорь называл Наташу камертоном, и мне кажется, что это определение выходило за рамки их творческого тандема, а Наташа была камертоном для настройки всей их жизни, каждого мгновения.

Нас познакомил мой брат, который рассказывал о Наташе как о поэте. Увидев её на кухне общежития, я даже расстроилась: вдруг к ней прямо сейчас приходят стихи, а она вынуждена возиться с кастрюлей и улыбаться приятелю с его сестрой…

Улыбка её не была дежурной — она была совершенно особенной: Наташа будто издалека, из неведомых глубин всматривалась в действительность, примечала новую комбинацию жизни и радовалась открытию.

Позже я узнала: она преодолевает толщи боли, чтобы ходить по земле. Будто Русалочка Андерсена.

Но у Наташи оставался Голос — её стихи! Потом и вовсе стало понятно, что жестокая сказка не про неё — она попала в свою видеостихию и будто нашла панацею.

Будто. Все надежды и предположения перечеркнула смерть.

Нам остались стихи. В них ныряешь, силишься уйти на глубину, боишься, что не хватит воздуха до конца строки, цепляешься за неологизмы, начинаешь паниковать из-за своей ограниченности. И вдруг слышишь голос Наташи — освобождаешься от всего и плывёшь. Она рядом. Но так, что по прочтении — соль.

1.04.2017

В 2001-м, когда я поступила в МаГУ на журналистику, Наташа уже была третьекурсницей — взрослой и недосягаемой. До появления журналистов деление студентов на филфаке было чётким: писатели и читатели. Творцы — авторы прозы, поэзии, даже КВНовских шуток — всегда стояли на факультете особняком: их знали все и боготворили.
Нас, первокурсников, традиционно познакомили с литстудией и с газетой «Мой университет». Так вошли в мою реальность редактор Виталий Владимирович Цыганков, руководитель университетского ЛИТО Юрий Фёдорович Ильясов, юная, светлая Наташа Карпичева и многие другие творческие люди, которые до сего дня являются для меня точками света.
Тех, кто приносил в газету поэзию, Юрий Фёдорович регулярно высматривал в университетских коридорах и звал зайти на чай. В редакции вечно стоял крепкий махорочный дым. На рабочем столе, на подоконниках и стульях стопками лежали книги, рукописи, исчерканные листки. В его кабинете я никогда не слышала литературоведческих терминов или конкретных оценок, но чувствовала, что здесь живёт вдохновение. Разбирая принесённые студентом-поэтом тексты, Юрий Фёдорович часто пронзительно, увлечённо, громко начинал читать вслух. Это были стихи студийцев.
О Наташе Карпичевой я впервые услышала именно от Ильясова. Он читал наизусть, а летучие строки юношеской поэзии неслись в распахнутые двери и окна. Узорчатость и образность текстов Наташи, её сложные рифмы и переносы, а главное — так чётко проявляющийся за сложной структурой смысл — озарили меня!
Близкого знакомства у меня с Наташей не случилось, но мы знали стихи друг друга, а это много! У нас были тёплые взгляды и полуулыбки поддержки на конференциях и конкурсах чтецов, общая колыбель всей читающей братии — читальный зал, университетская событийка и общая почва, которую давал филфак. Когда была издана книга Наташи «Разговор с рассветом», я страшно гордилась, что знаю автора.
Сейчас, когда уже нет университета и нашего филфака, Юрия Фёдоровича и Наташи, особенно остро ощущается, что гуманитарный вуз стал для Магнитки эпохой, которой, наверное, не суждено повториться…

В её текстах слово равно мысли. В уравнении стихотворения оно – и данное, и искомое, оно – и вопрос, и ответ. Её поэзия – поэзия интеллекта, в этом смысле ей близки Бродский и Пастернак, Тарковский и Заболоцкий, каждый по-своему пережившие философскую интоксикацию.
Теснота, плотность, густота, частота, сгущение образов, слов, мыслей, их разнообразные повторы, которые усиливают данный эффект. Такое ощущение, что поэт, творя поэтический мир, строит единственно возможный фундамент, на котором можно как-то выжить среди то волн, то огня. Создаёт нечто весомое и незыблемое в безопорном мире, что-то, в чём, как в «железобетоне» можно хотя бы на время укрыться, если не спастись.
У Натальи нет чистой любовной лирики, вообще нет жанровой чистоты. Зато есть сгущение-пульсация философской мысли в каждом отрезке текста. Она перевешивает непосредственные переживания, спонтанные откровения, бессознательные открытия, иррациональную интуитивность. Наталья сторонник обдуманных чувств, сознательных поступков и слов. Она поэт выношенных откровений. Даже переживая вспышку стихийности, её лирическая героиня или уже обдумывает её или готовится дать ей оценку.

Тогда я не осознавала, конечно, с каким ЧЕЛОВЕКОМ свела меня судьба. И не могла взять в толк — как рождаются её стихи, откуда эта боль, безысходность, трагизм… Даже страшно было… Ведь вроде простой человек из плоти и крови, девчонка — откуда всё ЭТО? Откуда-то сверху…

Потом, когда я уже работала, а Наташа доучивалась или была уже аспиранткой (не суть, в общем), её положили в больницу (для жителей Магнитогорска — «трестовскую»), в ревматологическое отделение. Я приходила к ней, и она рассказывала, что в её палату вечером и ночью светит уличный фонарь. И в этом свете фонаря она пишет стихи и написала много, на целую книжку. И хотела назвать эту книжку «От фонаря»… Но такое название не пропустили, и книга была названа «Зима понарошку»… Эта книга и ещё самая первая Наташина книга у меня есть… С её подписью… А на второй написано: «Давай чаще встречаться»…

Помню, как она влетает в магазин. И она покупает так… просто, просто до ужаса: какие-то хлеб, сыр, масло. И считает… ей не хватает на масло.
Ещё помню: увидела её на парапете. Это было откровение. Красоты в привычном смысле — ноль: она сидела на каменном парапете и читала.
Красивее? Уже не будет.

Для меня Наташа, как младшая сестрёнка.

Наше знакомство произошло благодаря её старшей сестре Алисе, которая пригласила меня погостить у них дома, в посёлке Бреды.

Тогда мы ещё не знали, что Наташа станет известным поэтом и её проекты объединят большое количество людей по всему миру, затронут струны стольких человеческих душ.

Мои первые воспоминания о Наташе – это, скорее, воспоминания о семье Карпичевых: о мудрых родителях, дружных детях, их уютном доме, родной земле, тёплых весенних денёчках, что я провела с ними. Мы гуляли по цветущим лугам, любовались закатами, много смеялись. Было легко, радостно, тепло и душевно. У меня было ощущение своего родного дома, своей семьи, доброй и принимающей. Бреденские просторы, весенние поля, ветер, ароматы луговых трав, бесконечный горизонт, огненные закаты, и переполняющая дикая свобода внутри! Такая земля рождает свободных, необыкновенных по силе ДУХА людей. Наташа… она такая! «ДОЧЬ САМУРАЯ»!

Наташа того времени, для меня – юность, радость и смех, мечты, торт из зефирок со сгущёнкой, разрисованные руками девчат стены в доме, «Кино», «Алиса», «Сплин», весенние цветущие луга и ароматный ветер.

Таким было первое соприкосновение с Наташей и любимой семьёй Карпичевых.

В своих книгах Наташа показывала душу с разных ракурсов (книги были разные). А душа у нее была бесконечной, как мир, как вселенная. С самого начала уровень ее поэзии был максимальным, и эволюционировать ей было просто некуда. Я помню (по ее же рассказам), что читать она научилась очень рано: папа подарил ей томик Иосифа Бродского уже в шесть лет. Как последнего ребенка в семье, ее, конечно, любили и баловали. При этом она росла очень интеллектуальным человеком (окончила школу с золотой медалью). Учитывая ее дар и то, что Бродский со своей изумительной поэтической формой попал в Наташу так рано, она стала просто жить поэзией. Поэзия заполняла всю ее жизнь.

Когда она дарила мне новую книжку, я обычно прочитывал ее ночью — всю сразу. У меня были чувства, о которых словами рассказать тяжело. Я полностью проникался тем, о чем она писала, как она понимала мир, — это было изысканно, тонко, умно, красиво… и это меня всегда поражало.

Она была бесконечной и, возможно, писала бы до сих пор, будь она жива. Представить, что она исписалась, — такого с ней просто не могло случиться. Другое дело, что писать стихи ей могло надоесть (что случается с возрастом), но исчерпать себя она не могла в принципе — в ней чувствовалась бездна. Когда я читаю ее стихи, они создают образы, которые могут возникнуть только в моей голове: ее особенные фразы, для меня удивительные, сам порядок слов, синтаксис и вкладываемый смысл — все то, что называется восторгом.

Но больше всего меня тронула книга «Кукла Бога». Сильно зацепила. Наташа была человеком, который в своем творчестве всегда казался несчастным. И она искала счастье. Поиск счастья был смыслом ее творчества, ее поэзии. Какое это счастье? Возможно, женское, не знаю — она не объясняла это простыми словами и не давала ответов. Она просто была в поиске чего-то такого, отчего ей было бы хорошо. Этот поиск счастья и был интересен лично мне. Не так важно, как складывалась ее жизнь на самом деле, потому что Наташа жила совсем другой жизнью. Творчество и было ее жизнью.

Фильм «Подкова»

Владислав Николаевич Аристов — художник, прозаик и большой любитель гор — вдохновил в своё время съёмочную группу снять о нём биографический фильм. Главным этапом съёмок был поход до важного «места силы» — хижины в ущелье в форме подковы, или просто Подковы. Наташа хотела поучаствовать в паломничестве, но здоровье ей не позволило, поэтому из съёмочной группы были только я с камерой наперевес и режиссёр Игорь Гончаров. Из похода были привезены видеоматериалы и истории о хижине, пребывание в которой оставило значимый след в моей жизни. Через некоторое время я узнал о готовящейся книге Наташи — «Этюды и ноктюрны», на презентацию которой меня позвали и предложили почитать стихи. В попытке найти наиболее близкие и трогающие меня строки я дошёл до стихотворения «Ущелье (ноктюрн)». Абсолютно неожиданно оно передавало дух той самой Подковы и было гораздо более глубоким и проникновенным взглядом на само явление места, в котором я побывал. Это стихотворение и хижина слились для меня в одно тёплое, но по-своему будоражащее воспоминание и о Наташе, и о небольшой самодельной хижине в ущелье.

В этом году летом неожиданно попала на море. Выяснилось, что «неожиданное» море столь же прекрасно, как и ожидаемое. Оно баюкает на мягких теплых волнах, как в колыбели. И та же, что в колыбели, первозданная пустота в голове, то же ощущение радости и беззаботности. И эта встреча с морем неожиданно или ожидаемо отзывалась во мне именно стихами Наташи Карпичевой. В этом году я чаще обращаюсь к ним – наверное, скучаю...

Помните: «здравствуй, море мое»... «рыбья нежность» бросает якорь в твоём порту этим летом»... «море мое» озвучивало мое невысказанное блаженство. Того, кто «наглотался словами и до немоты охрип», лечит «абсолютная, невысказанная вода», где «рыбы дышат прохладным светом, закрыв глаза» и «в самом небе воды открыта вся птицесть рыб»... И так хорошо, что «не в сказке и не сказать», и «вся окрестная благодать остается с тобой» навсегда...

Память озвучивает мне эти строчки голосом Наташи – как в «Видеостихии».

Три блока стихов про Анну земную и небесную… По первом прочтении предположил, что Анна — плод своевольного воображения и тоскующего томления по небесному существу, обитающему в уделах Святого Духа. И, может быть, Анна и есть та святая, ниспосланная Им поэту как Покров Богоматери для верующих и любящих Её… Меня почему-то не зацепило слово «мама», мелькающее в потоке земных и небесных строк. Но когда мне поведали, что Анна была земной мамой Н. К., строки из сборника «Электрум» наполнились земной дочерней любовью и вселенским страданием поэта: «Небо держится лишь на сломанной пуговице луны», «И твоей тишиной молчит», «Будь моей молитвой, Анна, когда не найдётся слов», «И вот вхожу, и дважды тот же свет — И свет стоит… и только Анны нет». Как знать, когда-нибудь жизнь земная сомкнётся с бытием небесным порталами любви и духовной гравитации, и стихи про Анну окажутся первой пробой подобного соития…

Наташа — редкий человек на нашей земле, владеющий божественным языком. Это не только система понятий, не речь, не мелодика, не ритм. Это всё перечисленное, но и нечто большее. Всё названное сплавляется в одно смыслом и содержанием. Её стихотворения — прямая речь. Но это божественная, изначальная речь: слова сплетаются и пересекаются, отбивая рифмами ритм, как музыка; живые слова свободно играют смыслом, как будто переливаясь: в утверждении одного порождаются новые смыслы, не теряя утверждённого.
Это божественный монолог, в котором единицы — не слова, а смысловые идеи, которые, передавая суть, озаряют новыми идеями. Такова, кажется, речь небесных сфер, состоящая из всего, что человечество изобрело для самовыражения; при этом — с высочайшей плотностью смысла, но лёгкая, ясная и красивая. Строчки зачаровывают, поражают, вдохновляют и совершенно очаровывают. Откровение без пророчества, вечность и мгновение, гений без безумства. Сплетение парадоксов и прямая ясность, возможность и неизбежность, любовь и рок, сложное и простое, высокое и низкое в органичном единстве.
Как героиня русских сказок, как Василиса Премудрая (она же — Прекрасная), Наташа поражает мощью ума, глубиной чувства, силой слова. И так же она кротка, проста и мудра. И с чувством юмора — как признак нормальности. Как-то я ей сказал, что если идеи для творчества иссякнут, можно писать про русские сериалы. Она ответила, что для этого их смотреть надо.
Наташа создавала некий ореол благословенности в творческом мире города. С её уходом возникла незаполняемая пустота, ощущение, что всё стало слишком плохо: Бог разочаровался в людях и забрал её к себе, окончив благословенное время. Но остались стихотворения, напоминающие о мощи Наташиного дара. Они все великолепны. Но особенно мне нравится «Солнце».

Совершенно не отсюда была эта девочка. Не с этой планеты. И, скорее всего, из другой вселенной. Ее вселенная была очень большая и глубокая. Из много-много воды, воздуха и света. Зачем она появилась здесь совсем ненадолго? Зачем сильно болела, но не показывала вида? Скорее всего, потому что была чужеродной и не могла сделать глубокий вдох, чтобы надышаться воздухом. Ей подходил другой воздух. С ее, Наташиной планеты. Тот воздух не такой плотный и не такой тягучий. Наташин воздух — легкий, чистый и умеренной влажности.
В нем рождались ее стихи. Они вырывались из Наташиного хрупкого тела в наш мир, чтобы мы понимали, что есть еще иные миры, куда нам доступ закрыт. Наташины миры. И миры подобных ей.
Наташа никуда не ушла. Она здесь. Я слышу ее шаги и голос. Шаги стали еще легче, а голос… он наконец окончательно освободился из пут тела, которое раньше сильно болело, а потом исчезло навсегда. Голос и душа стали одним целым и полетели домой. Вы думаете, Наташина планета где-то далеко и лететь туда миллионы световых лет? Какие вы смешные. Ее планета рядом. Она параллельна нашей, и там совсем другая жизнь.
— Наташааааа! — шумит море у меня под окном.
— Это ты меня зовешь? — спрашиваю я.
— Нет, — отвечает море. — Я зову другую девочку, другую Наташу. Тебя позову потом.

— Куда ушла заглавная буква из твоих стихов?

— Она временами возвращается. Где-то её нет, сейчас она, наверное, опять будет, потому что ты ритмически так себя ощущаешь в пространстве: там ничего не должно торчать, ничего не должно начинаться, ничего не должно заканчиваться. По идее надо и знаки препинания убирать, но это, наверное, какой-то другой этап. Появляются длинные строчки, хотя ты видишь рифма-рифма, но строка не оборвана, не в столбик выстроено. Но пространство ты не можешь в столбик выстроить, тебе не надо, чтобы прерывалось — чтобы в прозу текло, а ритм при этом был.

— Когда читала твои стихи, было ощущение, что сейчас непременно споткнусь, но нет.

— В момент, когда пишешь, оно примерно так и создаётся. Когда ты не можешь себя остановить, когда ты даже внутри себя читаешь эту строчку, у тебя заканчивается дыхание, ты не можешь это дыхание восстановить, задыхаясь, продолжаешь, потому что не обрывается.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Да, Наталья создает любовную лирику, но каждым своим отправленным и неотправленным любовным посланием она подводит итог и собственной жизни, и жизни двоих, и мира в целом, словно создает и смотрит (одновременно!) «последний фильм» – без отрыва, не отводя глаз и сердца, – до последнего слова «конец»:

Теперь сижу, как большой, – под ноль в нулевой ничьей,
Вычеркнутый и чёрный, – как тень, донельзя, до нет.
И мы банкроты ночей, но будет казнён казначей,
И тает луны на нёбе отравленный леденец,
И ты во мне хлюпаешь дверью, так и не вернув ключей.
.................................................................
Такое другое кино. Конец фильма. Конец.

Лаконизм, определенность, четкость, формульность, предельная концентрация смысла в ее афоризмах неизменно отмечены черно-белым юмором, вернее, печально окончательным, ранимо-беспомощным полусерьезом.
Этот смех – внутрь и, во-первых, над собой. Даже общаясь с самым дорогим своим человеком, героиня говорит словно в себя. Стихи уходящие, уводящие, живущие и говорящие вовнутрь, а не наружу. «Я сказал, что вся эта боль – цветочки, и вот она отцвела и теперь застряла в трахее такой барбарисиной». Думаю, основные строки Карпичевой написаны в поисках идеального молчания, понятости помимо слов.

Она - океан. В нем, и чудовища, и зарождение жизни.