Воспоминания

Я восемь лет подряд в жюри фестиваля и должен сказать, что «Видеостихия» очень выросла за эти годы. Фестиваль формирует и двигает вперед этот жанр, люди ориентируются на него. Видеопоэзия существовала до «Видеостихии», существует параллельно ей, но чем дальше, тем больше слова «видеопоэзия» и «Видеостихия» становятся синонимами.

Я хочу вспомнить Наташу Карпичеву как идейного вдохновителя и сотворца этого замечательного дела. Я всегда говорил: многие стремятся попасть в центр мира — есть у них такая мечта. А кто-то берет этот центр и помещает его сюда — под ложечку, в свое сердце. Эти два человека, Игорь и Наташа, так и сделали: они просто взяли и поместили центр мира в свои сердца. И теперь мы видим фестиваль мирового уровня, начатый буквально «на коленке», а ставший потрясающим мировым высказыванием.

Из речи на церемонии подведения итогов фестиваля (2025 год)

17 апреля 2008 года, четверг. Потом таких четвергов будет много. Но в тот день в библиотеке проходили Люгаринские чтения, посвященные 100-летию со дня рождения поэта, первостроителя Магнитки Михаила Люгарина. Были приглашены гости из Белорецка, южных районов Челябинской области, библиотекари Магнитогорска. Среди приглашенных — и заслуженный работник культуры России Владислав Аристов, и члены Союза писателей РФ: поэты Александр Павлов и Сергей Рыков, прозаик Анатолий Тюменев. Были приглашены и преподаватели МаГУ, работающие в Лаборатории литературоведческих исследований: к. ф. н. Татьяна Таянова и поэт Наталья Карпичева. Наталья Леонидовна не была среди выступавших, но внимательно вбирала информацию. Первое знакомство скорее было «фотографичным». А день был для Магнитогорска знаменательный: из Москвы артисты драмтеатра привезли «Золотую маску». Для Натальи же Карпичевой это было знакомство с библиотекой (филиал №6 имени Михаила Люгарина), в которой ей предстоит впоследствии осуществить многое.

— Ты сказала, что с детства знала, что ты поэт. Или с детства шла к этому?

— Да, с детства шла к этому. У меня была библиотека… Это была не моя библиотека — папина, которую он собирал с молодости всю свою жизнь. И так получилось, что я была основным её читателем. И какие-то такие книжки, которые в принципе дети не читают, допустим, Бродского, я читала в 9-10 лет. Хотя мне было не очень понятно, о чём это, тайнопись меня увлекала. И я не ставила книжку на полку, пыталась продираться сквозь эти смыслы. Писать я хотела уже тогда, а получалось как получалось.

— Когда начала?

— Сложно сказать, когда начала писать. Осознанно лет в десять, когда я понимала, что это не баловство, не обычный интерес к творчеству, который бывает у детей, когда им всё интересно, когда всё переворачиваешь, фантазируешь. Это какой-то другой этап — когда отгораживаешься от всего пространства, создаёшь себе какое-то собственное пространство и никого туда не пускаешь.

— Когда свои стихи начала читать и тебя стали представлять как поэта?

— Я и сейчас их не могу читать. Это было очень-очень поздно, уже в Магнитогорске, когда я училась в университете. И это, наверное, было не на первых курсах, может, на пятом.

Есть какие-то обязательные вехи, которые ты должна проходить. То есть тебя должно признать некое профессиональное сообщество, или которое тебе представляется профессиональным. Ты должен получить какие-то отзывы. Ты должен пройти через печать — не через какую-то такую самиздатовскую, а именно профессиональную — журналы литературные. Нужна какая-то профессиональная среда. Это момент саморегистрации, что ты можешь начать о себе думать как о человеке, для которого это не хобби.

— Правильно я помню, что ты была самым молодым поэтом, вступившим в Союз писателей России в Челябинской области?

— Потом этот рекорд побили. Но это было не рано — в 22-23. Это много. Это вообще уже много. Я же имею дело с пишущими людьми, даже когда не очень хочу, но так получается, что всё равно они оказываются в поле зрения. Это люди взрослые. А дети в 5-6 лет высказывают такие мысли, до которых взрослые доходят в 60! Поэтому 22 – это какая-то суперзрелость. Для меня это не было рано.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

Мне посчастливилось побывать на презентации новой книги Наташи Карпичевой «… когда я была большой». Я там был, пожалуй, единственным человеком «со стороны», а значит, представлял нас всех — людей сети, которые любят хорошие стихи. Огромное спасибо Наташе за прекрасную книгу, а ещё за невероятное наслаждение видеть и слышать, как она читает. Просто, буднично.
Ты здесь, а перед тобой — красивый человек, которого поцеловал Бог.
Я люблю читать стихи Наташи вслух. И только так. Чтобы на губах оставалось послевкусие и пространство перекатывалось в такт словам.

По календарю это воскресенье, скорее всего обычное, как предыдущие, без оглядки во вчерашнее. Но если взамен ты видишь «окна, плывущие мимо кита, выскользнувшего из кавычек» (и последнее важно, поскольку многое в нашем бытии «закавычено»), и «пространственность» оказывается «привитой привычкой», из которой непросто выскользнуть; и если «седьмое утро» тоже окажется в том потоке «привычек», то его следует предать «прожиганию»… И, чую, автор не испытывает ни жалости, ни сожаления… К тому же «седьмое утро» может быть случайным пробуждением на уровне не «облачного перламутра с редкими птицами», тем паче без ссылки на «северные глаза», а непредвиденной реальностью — и ты в ней как на ладони.

Однажды я проснулся (не утром) в идеальном безлюдии глухой казахской полупустыни. Когда я открыл глаза, я ничего не увидел: ни неба, бесконечно высокого и пустого, ни солончаков с отсутствующими горизонтами. И оказался я здесь по воле моего друга-романтика для обретения «нормальной апатичности». У Н. К. в «Седьмом утре» остаёшься «один на один — один на полтора — с лихвою»; в полупустыне я был меньше чем «один на один», но «алаверды» состоялось.

Когда читаешь строки: «а потом они вдруг в полный рост / или пишут на тот этот свет / стишины направляю вопрос, / прогибающийся под ответ», — то видишь, слышишь, чувствуешь в остатке — «если небо вытянуть из глаз». В стихах Н. К. метафоричность низведена до уровня достоверности восприятия, овеществления, а следом — одухотворения немыслимых, алогичных ассоциаций и просто наполнения всесущего естеством, органичностью образа, лика и любой произвольной (непроизвольной тож) формы как таковой. И приходится «вербовать ангелят через речь», и тогда «с космодрома потерянных дней посекундно стартует душа». Таков всего лишь этюд с непритязательным названием «За стартом». Космизм в вакууме «па-де-ша».

Когда брат пошёл в школу, чтение давалось ему очень тяжело. Мама занималась с ним, а Наташа крутилась рядом. Получилось так, что учили читать брата, а вместе с ним быстро научилась и сестра. Ещё я помню, как мы играли в «настолки» всей семьёй: папа обязательно поддавался и пропускал ходы, чтобы Наташа не проиграла.
Нам никогда не было скучно. Наша бабушка жила довольно далеко (в 40–50 минутах ходьбы). Когда мы ходили к ней вдвоём, то чувствовали себя героями рассказа Н. Носова «Фантазёры»: могли сочинить целую историю о дереве у дороги или об опавших листьях на воде. Мы всё время что-то придумывали и смеялись. Кстати, сейчас я так же гуляю со своими детьми. Наверное, это уже семейное.

А потом мы очень сблизились. Я была наподобие «старшего товарища». Но Наташа всё равно оставалась загадочной и непостижимой для моего обыкновенного среднестатистического склада ума, характера... Четвертый и пятый мой курс мы с Наташей жили с двумя сестричками-погодками (первокурсницы «испарились», а комната была рассчитана на четверых). Это были прямо годы «домашнего уюта»: в комнате всегда чисто, уютно, готов обед и никаких внезапностей типа толпы непрошеных гостей, гулянок до утра и прочих атрибутов совместного проживания совершенно разных людей в одной отдельно взятой комнате общежития… Мы были дружны, и нам было хорошо вместе.

Наташа занимала нижний ярус двухъярусной общежитской кровати (две железные кровати с панцирными сетками были поставлены одна на другую для экономии пространства). Я помню её сидящей в углу кровати, в руках ВСЕГДА толстая тетрадь и ручка — она всегда была в творческом процессе, она писала стихи. В комнате была только одна тусклая лампочка, в углу кровати в общем-то темно, но Наташа всегда писала, погруженная в себя, и не замечала таких неудобств. А какие у неё были детские ладошки…

Когда в мае 2025 года Игорь позвонил и сказал, что Наташа умерла, я долго, часа четыре, не меньше сидела и смотрела в абзаковское небо. По нему так же неспешно, как она выходила тогда в больничный коридор из палаты и потом возвращалась в нее, держа подаренного мной клоуна в руке, плыли облака. И как бы они ни меняли форму, как бы ни рассеивались, как бы ни исчезали насовсем, я все время видела, находила, чувствовала в них ту первую улыбку Наташи. Она и сейчас в моей памяти так улыбается.
Вот только чтобы точно определить это легкое движение губ, надо быть поэтом, умеющим, как она, доставать потаенное и еле уловимое из неведения и абсолютной немоты.

PS
В детстве моей самой любимой игрушкой был клоун. Олег Попов, кажется, стал прообразом этой игрушки. И тогда (год не помню), когда Наташа лежала в больнице, схватив дома первое, что попалось на глаза, чтобы везти ей, я на самом деле взяла то, что будет потом довольно долго между нами. Искренность. Говорить, писать, делать друг для друга что-то самое главное из таимого, из глубины, из самой первой и единственной правды.

Наташа в тот год поступила в МаГУ, а я в то же время училась на последнем курсе колледжа. Мы приехали на день раньше, чтобы решить проблемы с заселением. Так как был уже вечер, пошли ночевать в моё общежитие на Дружбе, 36. Сходили за продуктами, достали посуду, которая оставалась в комнате на лето: две кастрюли — маленькую алюминиевую и эмалированную. Сварили макароны, в алюминиевой кастрюле пожарили сардельки с помидорами, а на десерт у нас было два больших спелых персика! Так мы отмечали начало Наташиной студенческой жизни. Сардельки, пожаренные в кастрюльке, стали нашим локальным мемом.

Наташа — как мерцающий волшебный свет. Для меня это человек невероятной и непостижимой глубины. Я не знала другой такой личности: она была выше земного банального уровня, при этом всё понимая о «сути бытия» и природе людей.
Каждая встреча с ней несла «радость общения» и «эстетику момента» — это всё про неё. В ней было редкое для наших дней качество — Внутренний Аристократизм. И всё это в полной мере отразилось в её стихах.

С Наташечкой Карпичевой мы знакомы словно целую вечность, потому что я даже не помню день нашего знакомства в Центральной библиотеке (Наташу перевели к нам работать из «Люгаринки» в 2020 году). Вначале Наталья казалась мне закрытым человеком, но с каждым днём она раскрывалась все больше и больше. Мой «нежный цветочек» оказалась очень тактильной подругой, которая всегда была готова поддержать, позаботиться, посоветовать, обнять. Она любила юмор и часто улыбалась, ее шутки были острые, сатирические, наполненные глубоким смыслом. Наталью часто можно было увидеть в задумчивом состоянии, она могла внимательно выслушать проблемы каждого и дать нужный, но не лишенный юмора совет, а после сказать: «Аленушка, ну я же говорила».