Воспоминания

Сначала в голове бьётся, пульсирует беспокойная, эгоистичная мысль: «А кто же теперь нам будет писать твои стихи, Наташа, кто?!» А потом… Потом приходит осознание масштабности утраты… невосполнимой утраты.
И не только для Магнитогорска и уральской литературы, но и для всего большого сообщества поэтов и режиссёров, которых объединила «Видеостихия». Каждый, кого она озарила своим светом, стал наследником этого света. Её книги, снятые с её участием фильмы и сам фестиваль видеопоэзии стали частью её большого наследия. И это очень верно и важно, что организаторы приняли решение присвоить «Видеостихии» имя её создательницы — с 2025 года фестиваль официально носит имя Натальи Карпичевой.
Оглядываясь назад, я благодарна тому неожиданному письму от Наташи, которое читала когда-то за утренним кофе. Оно не только открыло мне дорогу к участию в новом интересном проекте, но и — что действительно бесценно — подарило встречу с удивительным человеком.
Я поступила в «школу чувственности» яркого, самобытного поэта, который учит слышать сердцем.
Всё конечно, но всё продолжается. Её больше нет с нами… но в каждой строчке, что она написала, по-прежнему сияет та самая редкая жемчужина, которую она вырастила с такой любовью и вдохновением. Её творческий путь продолжается в наших воспоминаниях и в словах, которыми мы будем говорить с собой и с Богом.
И помните: «Слово останется. Только оно одно…»

Однажды в конце лета мы ездили в «Магнитогорский дом печати» забирать тираж её новой книги. Нужно было видеть Наташино лицо! Как ребёнок, получивший желанный подарок, она разорвала бумагу и бережно достала из пачки свою книжечку (она их так ласково называла), открыла, пролистала, положила обратно, погладила, довольно улыбнулась... Это было 31 августа 2017 года, а забирали мы «Книгу рыб». Она подписала её мне: «В последний из дней незнания 2017 года н. э. от автора».

А ещё я буду её помнить, читать стихи (в голове они звучат голосом Наташечки) и пытаться понять, о чём она хотела нам рассказать — непостижимая, а теперь и вечная...

В начале осени 2011 я сформировал корпус текстов, которые должны были войти в 3-й том Антологии современной уральской поэзии. По своей методике примерно года за полтора до выхода очередного тома, которые издавались с шагом в 7 лет, я начинал активно отсматривать всех новых уральских авторов («старые, понятно дело, были у меня «на карандаше»), кто засветились в периодике, журналах, просто в сети. Я также забрасывал частую сеть, используя для этого уже известных мне поэтов, что, по моему разумению, могли знать тех, кого я лично бы паче чаяния мог и пропустить. Так было и в тот «третий» раз. В принципе (да и без оного) книга была уже готова. Композиция, проектные ноухау определены. И я уже собирался начать «дизайнерить» обложку и макет вёрстки, как вдруг (именно так!) передо мной появились стихи. Не знаю откуда. Возможно, из сети прилетели или из почты упали – не помню. Помню отчетливо место в квартире, где я в тот момент сидел; уже темный вечер за окном, очень тёмный, – тоже помню, а как появились стихи не помню. Но тем не менее, вот я сижу, их читаю и даже знаю фамилию поэта – Карпичева, но не Кирпичева, как мне сначала почудилось сослепу. Имени у автора не было. И тут я опять не помню, почему, но мне показалось, что эта самая безымянная Карпичева живёт на Урале. Я сразу же сел на телефон и стал названивать всем знакомым, надеясь выудить хоть какую-то информацию о ней, потому что мне физически, а не виртуально захотелось, чтобы стихи этой барышни оказались в моей антологии. На тот момент у меня перед глазами красовались только три ее текста, но я абсолютно был уверен, что за ними толпятся еще много-много стихов. Только бы она была уральской, иначе придётся сочинять какую-нибудь легенду, чтобы «прикарманить» эту Карпичеву! Примерно двухчасовой телефонный блиц – ничего не дал. И тут мне позвонил Володя Некрасов, писатель и художник из Магнитогорска по какому-то дежурному вопросу. Уже заканчивая с ним спринтерский трёп, я спросил: «Кстати, хотя некстати, ты слУчаем не знаешь поэтессу по фамилии Карпичева, зовут её, кажется, Анна или Наталья...» – эти два имени я назвал на автомате. И вдруг мой собеседник отвечает: «Вчера только Наташу видел... А что?»

Когда готовилась в печать четвертая книга Карпичевой («...когда я была большой»), Наталья так ответила на вопрос «о чем?», ужасно злящий любого художника: «О старом добром одиночестве любви». С тех пор тема не поменялась. «Кручинка», как она говорит, та же. Разве что любовь выросла. В этой теме Наталья выходит теперь далеко за пределы интимно-личного и видит многое кроме «я-сферы» - философ, аналитик и критик, афористичный, жесткий, нервный, будто любимый ею Станислав Ежи Лец.
Всмотримся в ее старый, почти десятилетней давности, афоризм – «анемия высокого». Диагноз найден безошибочно, озвучен будничным тоном, спокойным голосом, смело, как было, как есть. В мире кончилось, сломалось, оборвалось что-то важно-большое. В мире нет великих историй и страстей, как и спроса на них, а есть «хроника несобытий» и всеобщий «осенний марафон», унылый, как «провинциальные стансы». В мире медленно, но верно гаснет свет: «заходит солнце, а тебе не светит». Высокое снижается: «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». Реальность (вместе с реальнейшими Верой, Надеждой, Любовью) вытекает из людей и предметов, словно из прохудившихся сосудов: «Остаётся лупить слепой молитвой по тишине». Призвук этого слепоглухонемого апокалипсиса раздается везде. В нем мерцает чувство «нет ничего», ощущение присутствия в «отсутственном месте», странном месте, где ни тепла, ни любви и никого, кто мог бы помочь: «как мало любви, боже, как мало любви… так мало тепла, боже, так много тебя, что кажется – только ты…» Оказывается, не только под миром, но и под Богом можно подвести черту, правда, пока не ставя точки (в финале этого текста – «надёжная» фигура умолчания).
Странный вкус для стихов молодого поэта: подведение итогов. И собственной жизни, и жизни двоих, и мира в целом. Каждый раз Карпичева словно создает и смотрит (одновременно!) «последний фильм» – без отрыва, не отводя глаз и сердца, – до последнего слова «конец»: «Всё пройдёт, стечёт, сровняет тебя с водой, сядь – сиди – руководствуйся принципом айкидо». В каждом ее новом стихотворении – призвук «Поэмы конца». Только в отличие от Цветаевой, Наталья не мыслит огромным, захватывающим дух космическим масштабом и пафосом. То бубнит себе под нос, не боясь узнаваемой монотонности Бродского, то смакует холод иронии, то играет поэтическими неловкостями и детскостями, словно шаля. Но цветаевская аура – стремление к неосуществимому, невозможному (например, быть ВСЕГДА, «быть или быть») – лейтмотив творчества. И, как у нее, боль (горькость, трудность, тяжесть) есть движущая сила и главный элемент дыхания, важнейшее условие истинности, осуществлённости жизни: «Дыши полным ходом скомканным кислородом». «И если ты в это небо лёг костьми, То каждый его дождь до глоточка твой».

(Проект «Опыт прочтения. Русская поэтическая речь – 2016»)

Наталья Карпичева – глубокий автор, ищущий в поэзии свой собственный путь, один из редких в наше урожайное на рифмованные творения время поэтов с узнаваемым лицом. Так и стихи из четвёртой главы «Антологии анонимных текстов» отличаются узнаваемым творческим почерком. Эти произведения – в числе лучших из тех, что вошли в изданную осенью прошлого года «Книгу рыб» Натальи Карпичевой.

Каждую новую книгу Карпичевой открываю с предвкушением прикосновения к высокому искусству. «Книга рыб» не просто не разочаровала – поразила в самое сердце. Шестая по счёту и, возможно, первая по творческому уровню среди книг Натальи Карпичевой подарила мне счастье общения с настоящей поэзией. Среди ставших любимыми – «Лесничее (Близкой зимою»). В нём экзистенциальная тоска и в то же время ощущение мучительной красоты жизни, дающее силы противостоять небытию. Во мне оно откликается словами другого большого поэта, Марии Маховой: «…Жизнь прекрасна, но невыносима». И хочется ожидаемо дополнить: «Невыносима, но прекрасна».

Наталья Карпичева называет свою книгу холодной. Стихия воды для неё – символ растворения в реальности, принятия этого мира. И всё же, как ни крути, читательское восприятие может совпадать с авторским, а может и отличаться от него. Для меня «Книга рыб» – тёплая и эмоциональная. Стоит погрузиться в прозрачную глубину поэтической вселенной Натальи Карпичевой – и невозможно не поддаться русалочьей магии завораживающих интонаций и удивительных образов. Это стихи, которые хочется читать и перечитывать, возвращаясь к ним – а значит, к автору, к миру… и к себе настоящему, умеющему видеть и слышать главное.

Мы с Натали в молодые годы были авантюрны и легки на подъём. Как-то раз пригласила нас на свадьбу аспирантка, имени которой я сейчас даже и не вспомню. В какую-то отдалённую деревню. И мы поехали. Собирали нас как в опасную экспедицию: мол, на деревенской свадьбе без драки не обходится, аккуратнее там с местным населением.

Свадьба прошла вполне мирно. А из всего, что там было, я помню только то, как мы с Наташей танцевали. Столовая и танцпол были в разных залах. Вот в отдельном зале мы и плясали вдвоём (уж не знаю, почему остальные гости не танцевали). Не помню музыки, помню только Наташины движения. Она всегда так пританцовывала: согнутые в локтях руки приподняты чуть выше головы, глаза прикрыты, плавные покачивания телом в такт мелодии. Не знаю, почему эта картинка перед глазами. Наверное, потому, что Натали вообще нечасто танцевала. А потом и совсем перестала. Характер вечеринок как-то поменялся с течением времени.

Начало осени, 2011, разговариваем: «Боюсь, Тань, совсем-совсем боюсь. Тем более, что совсем-совсем близких у меня всегда было совсем-совсем мало. Хочу короткий ум, короткую память. Но волосы сейчас отращиваю, только челку всё время стригу. Галина Борисовна* сегодня рассказывала о своей поездке по святым местам – так меня туда потянуло. Никогда не могла равновесие... Принесу тебе свою книжку, наконец. Я сейчас живу в книжном музее имени меня. Везде стопки книжки. Стопок много, а книжка – одна»

*Галина Борисовна Петрова – коллега, друг и крестная мать Натальи.

конец фильма

Вот ведь задачка: рассказать о Наташе Карпичевой. О Поэте, стихи которого бесконечно люблю. О человеке, которого знал лично. Но почему же «знал»? Знаю.
Время — бессовестная условность. Пытается спрятать от нас важное под ярлыком «прошлое» и замаскировать предстоящее под вывеской «будущее». Не в этот раз.
Мы не такие уж большие друзья с Наташей. Скорее — соратники по творчеству. Пусть и пересекались не так часто. Я читал её стихи всем, до кого мог дотянуться, и получал от этого невозможное удовольствие. В этом же и состоит смысл творчества?

В тишине лаборатории

Мы познакомились с Наташей в Лаборатории литературоведческих исследований МаГУ, где работали вместе около двух лет. Я сразу почувствовала: рядом со мной человек необычный. В ней не было суеты, стремления громко заявить о себе - только удивительная тишина и глубина. Она работала рядом, но будто бы одновременно пребывала где-то еще - в тех мирах, которые позже открывались нам в ее стихах.
Помню, как мы вместе готовили мероприятия по гранту. Наташа никогда не говорила громко, не спорила, но каждое ее слово было наполнено таким весом, что к нему невольно прислушивались. В ней жило какое-то абсолютное, ненавязчивое знание - о времени, о месте человека в мироздании, о том главном, что большинство из нас в повседневной суете просто не замечает. Казалось, она видит то, что скрыто от многих: за обыденными вещами - вечность, за словами - музыку.

В 2014 году Наташа пришла работать в библиотеку № 6 (ту самую «Люгаринку», где проходили заседания литературного клуба 9/1). Мы, связав кадры из фильма «Гидра» со стихами магнитогорских поэтов, в том числе и своими собственными, загорелись новым форматом — видеопоэзией, открывшей нам совершенно новое качество поэзии и кино, получаемое при соединении этих компонентов. Нам казалось, что перед нами открывается новая эпоха: что мы стоим на ее пороге. Далее наш интерес перекинулся на социальные темы (проект социальных роликов «Просто так»). Мы снимали много и в разных форматах, и в итоге предложили библиотечной системе города создать на ее базе «Центр визуальной культуры». С этим проектом «Центра визуальной культуры» библиотека вышла на грант главы города «Вдохновение», который триумфально выиграла в 2017 году.
Я же устроился работать в библиотеку вместе с Наташей (в штат ЦВК «Век»). Уже в 2018-м в рамках реализации гранта мы провели свой первый Международный фестиваль видеопоэзии «Видеостихия». В том же году стартовал Международный фестиваль социальных роликов «Твой взгляд», организованный совместно с обществом инвалидов и МГТУ им. Г. И. Носова. Сегодня трудно поверить в тот факт, что все это случилось именно с нами… может быть, оттого еще, что история эта почти не касалась и не касается стихов Наташи.

(статья в издания «Магнитогорский металл»)

Лет пятнадцать назад иногородние друзья спросили: «Наталья Карпичева – твоя землячка?» И дали ссылку на сетевой ресурс, где она тогда размещала свои стихи. С тех пор Наташа входит в число моих любимых поэтов. Член Союза российских писателей, кандидат филологических наук, культурный деятель, с 2014 года она работает в Центре визуальной культуры «Век» Объединения городских библиотек Магнитогорска. Сегодня разговариваем с Натальей Карпичевой о её поэзии и о том, что ей дорого.

– Ты достаточно рано вошла в круг магнитогорских литераторов. Твои стихи узнали до или после твоей первой книги «Разговор с рассветом»?

– До «Разговора с рассветом», но незадолго. В этом главная заслуга магнитогорского поэта Юрия Ильясова, много лет возглавлявшего студенческое литобъединение МаГУ и руководившего литературной полосой в городских многотиражках. Я пришла в литстудию на третьем курсе (кстати, примерно тогда же там занимались Ренарт Фасхутдинов и Анастасия Эйвазова). Через несколько месяцев были первые публикации, а через два года была издана первая книга. Это именно Юрий Фёдорович инициировал и редактировал «Разговор с рассветом» (2004).

– Кто из поэтов повлиял на тебя?

– Если в абсолюте, то, конечно, Иосиф Бродский. Его влияние на всю современную русскоязычную поэзию в принципе сложно оспорить, оно ощутимо до сих пор, ничего большего в этом смысле русская поэзия пока не явила и не явит ещё долго. Именно его «всеобъемлющее творчество, пропитанное ясностью мысли и страстностью поэзии» (нобелевская формулировка) открыло поэзии и поэтам тот путь и то состояние, в которых не предвидится чувства исчерпанности. И это одновременно оазис и мираж в пустыне (для поэтического бытия такая двойственность вполне нормальна).

А в частности, в разные годы мою персональную «поэтическую одержимость» питали разные авторы: Михаил Лермонтов с его острой и честной обречённостью, Марина Цветаева с её трагической искренностью и бескомпромиссностью, Велимир Хлебников с его вызовом и неистребимой жаждой новизны, Борис Пастернак с его непостижимыми открытостью и чувствительностью…

– А кого любишь из современников?

– Не буду называть много имён, назову одно (чтобы соблюсти сообразность слову «любить»). Майя Никулина – поэт из Екатеринбурга. Это очень зрелый поэт – будучи нашим современником, она также современница и Иосифа Бродского, и Анны Ахматовой. Просто рекомендую почитать, отдельные публикации легко можно найти в литературных журналах в Сети.

– Не могу не спросить и о наших земляках.

– Я бы назвала три имени (лучше по алфавиту): Игорь Гончаров, Александр Ерофеев, Олег Щуров. По странному стечению обстоятельств все они по тем или иным причинам решили «отойти» от поэзии и не пишут сейчас (все они очень зрелые, не мечущиеся люди и авторы, и все они определённо знают, что делают), но я надеюсь, что они вернутся когда-нибудь и к поэзии. С удовольствием стала бы свидетелем некого нового этапа их поэтического творчества.

– Культурный деятель, книгоиздатель из Челябинска Марина Волкова относит твоё творчество к Уральской поэтической школе. Что это значит, если простыми словами?

– Уральская поэтическая школа, строго говоря, изобретение известного поэта Виталия Кальпиди. Изобретение, но не выдумка. Потому что оснований для её легитимности в современном поэтическом процессе более чем достаточно. Речь идёт и о значительном корпусе авторов, и о так или иначе текущем литературном процессе, и о литературной жизни в регионе, и о большом количестве крупных и солидных издательских проектов (с 1996 по 2018 год были изданы четыре тома «Антологии современной уральской поэзии», «Энциклопедия УПШ» в 2012 году), и о серьёзных литературоведческих исследованиях. А главное, речь идёт о ментальной, биографической и художественной общности в поэзии более сотни уральских авторов, об их пересечении, взаимодействии и взаимовлиянии. Кстати, именно Виталий Кальпиди многое сделал для укрепления этих связей: и как поэт, и как издатель, и как организатор масштабных проектов, и даже как идеолог. Мне эта идея и эта компания очень симпатичны, потому что поэт и поэзия не рождаются и не живут в вакууме.

– Расскажи о своей книге, которая готовится к изданию.

– Это будет шестая книга из цикла «Фантастика Человека». Если предыдущая книга, «Этюды и ноктюрны» (2020), во многом была о музыке и о звуках, об отзвуках и мотивах в сердце и разуме человека, то новая книга будет о слове и о молчании. В ней почти нет личного, если не говорить о личном пространстве поэта и личном ощущении поэзии, почти нет посвящений и «разговоров» (так получилось, что начиная с «Разговора с рассветом» я всё время с кем-то говорю в своих текстах), только если это касается вышеупомянутых пространства и ощущения. А в целом, мои любимые мотивы: времени, памяти, ностальгии…

– Название книги сознательно не упоминаешь?

– Просто оставляю себе шанс передумать. Иногда ведь бывает, что в последний момент…

– Ты автор идеи и один из организаторов фестиваля видеопоэзии «Видеостихия». Воздействует это как-то на твоё творчество – или это параллельное стихам явление?

– Мне бы не хотелось говорить вскользь и мимоходом о «Видеостихии». Могу сказать только, что это далеко не просто проект, не некий прикладной вектор, поскольку «Видеостихию» во всём её объёме (историческом, футуристическом, ценностном) я считаю более важной, чем какое бы то ни было личное творчество. Не люблю переоценивать свои поэтические прозрения и усилия (или наоборот), но, как говорится, свято место пусто не бывает. В современной русской поэзии много действительно сильных и интересных авторов (я точно знакома с несколькими десятками лично, то есть не через Сеть). Но в сегодняшнем литературном и культурном пространстве очень мало тех, кто может взять на себя ответственность за что-то и труд во имя чего-то, кроме самого себя. Организация и проведение таких фестивалей, ежедневная и многомесячная рутина часто означает отказ от того времени и пространства, которое необходимо для собственного творчества. Для меня это не жертва, а вполне осознанный выбор. Особенно когда долгий труд приводит к результату, когда видишь отклик и воодушевление от участников, от зрителей, когда площадка дышит, живёт, растёт, привлекает и открывает новые таланты, когда буквально ощущаешь, что вокруг что-то меняется и ты к этому имеешь непосредственное отношение. «Видеостихия» очень много забирает, но даёт несравненно больше. И на моё творчество воздействует однозначно. Это в последние несколько лет, наверное, один из главных источников вдохновения.

Как-то Наташа выдавала меня замуж. С раннего утра, когда требовала выкуп с жениха, и до позднего вечера, до лихих танцев на банкете. Я и не думала, что она согласится, если честно. Это и физически тяжело, и, казалось, вся эта традиционная суета далека от Наташи. И от меня тоже. Выкупы и пиры с тамадой я вообще никогда не понимала, но Дима, мой будущий муж, сказал: «Будем делать так, как исстари повелось».

Всем пришлось принять правила игры: сочинили мы сценарий, задания и препятствия для жениха. Натали была назначена Бабой-ягой — скорее тем персонажем, которого можно назвать волшебным помощником. И волшебным фотографом со своим взглядом на процесс. У неё в ВК до сих пор висит отдельным альбомом с десяток фотографий: мои самые широкие улыбки и самые искренние эмоции.

Наташа и в конкурсах участвовала тогда, и плясала, хоть и признавалась потом, что очень тяжело ей это давалось физически. Такой вот подвиг ради создания новой ячейки общества. Теперь и Димы, и Наташи уже нет с нами, но воспоминания о том тёплом октябрьском дне — они в моём сердце.

Наташечка хотела непременно поехать в Питер. Она — и отчасти её поэзия — похожа на этот город: серый, молчаливый, дождливый, недосказанный, тоскливый. У него внутри много спрятано, и не всем это спрятанное откроется. В её поэзии много меланхоличной созерцательности, текучести переживаний, ощущения внутренней тяжести. Многоточия создают паузы, как туманные промежутки между домами и каналами.

Из письма Галине Борисовне Петровой, декабрь 2014 года.

Галина Борисовна! Такое Вам здравствуйте! Мне хорошо! Давно так хорошо не было! Может, даже никогда. У меня, можно сказать, работа мечты. Много книг, тишина и покой, просторы и хоромы) Мне ещё никогда так не писалось, не думалось, не придумывалось и не хотелось чего-то делать. Особенно после последних парочки бессмысленных лет чужого, и подальше от этих мутных корпоративных и бюрократических потоков.

В общем, меня тут (в библиотеке) ценят, поддерживают, приветствуют все инициативы. Почти не болею, если устаю — то прекрасно и небессмысленно. А ещё очень много новых потрясающих знакомств и совместных планов и уже даже проектов с актёрами, с писателями (и даже вот учёными) из Чб, Екб, Спб и Мск, которых я раньше себе позволить не могла.

Игорь закончил (заканчивает) фильм «Гидра» (5 февраля премьера). Последние пару месяцев — это главный проект. Сейчас мы в нём днём и ночью. Это кратко)) В общем, я напоминаю себе почтальона Печкина, у которого появился велосипед.

Жалею во всём этом только о том, что совсем мало и редко общаюсь с самыми мне близкими из «прошлой жизни» (надеюсь, что это не критично), вот с Вами, например. Гляжу, Вы тоже не скучаете и, по обыкновению, не сидите на месте. Хотя Галина Борисовна и Нью-Йорк — это неожиданно)) Как Вы там оказались?

Петрова Г. Б. — педагог, крёстная мама Натальи Карпичевой.

В Санкт-Петербурге вечер памяти Наташи предложила сделать Шейла Алекс. Я согласилась. До этого момента я вообще не знала Наташу. Я прочла подборку её стихов, которую скинула Шейла. Все они были как мутное стекло — нет, стекло, обточенное морем, я бы сказала. Мы в детстве любили смотреть через такие стекляшки. Через них реальность преображается, становится определеннее, облекается в смыслы... В общем, мне понравилось. И мы сделали вечер памяти.

Можно было бы подумать, что всё на этом. Но, наверное, спустя полгода мне в ВКонтакте попалась Наташина страница. И я нырнула. Я прочла такие стихи... с «вязаными глазами», где «воздух крестит по контуру рюкзака», с теми самыми смыслами и образами, которые витали тогда. Те смыслы и образы, которые надо было передать, — и она передала. О, как красиво она передала! Поэта легче всего узнать по переданному состоянию. Мы все описываем одно и то же. И вот она это видела, чувствовала, описывала так изящно и уникально.

Я познакомилась с Наташей после её смерти. И это лучшее доказательство того, что она жива. Спасибо тебе, Наташа, за целый мир

Если человек талантлив, это проявляется в любом его деле. В отношении крёстной я поняла это достаточно рано. Мы часто выходили гулять с мамой и сестрой, но когда к нам присоединялась крёстная, Наташа, обычная прогулка превращалась в настоящую выставку! Мы могли рисовать сухой пастелью в осеннем сквере и получать живые картины, на которых даже деревья были «в настроении». Я и сейчас стараюсь прокладывать маршруты через тот сквер, ведь там стоят те же деревья, что она рисовала.
Мы могли просто идти по аллее, а в итоге получалась целая фотосессия, к которой позже мы придумывали сюжет. Благодаря этому её хобби сегодня я могу хвастаться как смешными, так и серьёзными детскими фотографиями. Творить она могла из чего угодно. Столько всего в этом мире она умела связать и объединить. И она делала это.

«Было, знаешь ли, время рассеять камни…»

Поэзия Наталья Карпичевой плохо вписывается в стандартные формулы «продолжает традиции». «несомненным новаторством» etc. Кроме того, ее стихи никак не втиснуть в рамки женской литературы, хотя назвать их, а-ля Ахматова, творениями «поэта» тоже не получается. Возможно потому, что это — настоящая поэзия, которая всегда оригинальна и никогда не соответствует шаблону.
Конечно, при желании, мои слова нетрудно оспорить, указав на пастернаковские аллюзии, сельвинские влияния, цветаевские интонации и ахматовские настроения, благо в произведениях Натальи Карпичевой они, действительно, имеют место быть:

ничуть не приближая воскресения,
когда бы знать, какого, где, когда,
каких цветов и из какого семени
растут стихи, не ведая куда.
«Сначала дышишь»

Только стоит ли перечислять примеры, чтобы доказать очевидное: связь с традицией имеет мало общего с эпигонством.
Стихи Натальи Карпичевой откровенно ориентированы на лучшие образцы отечественной поэзии. Безусловно, не последнюю роль здесь сыграло основательное филологическое образование, серьезная научная работа (пусть и в области малой прозы). Однако среди обладателей ученой степени по литературе виршеплетов море, а поэтов — по пальцам пересчитать. Виртуозный (вот, мол, как я умею…) словесный эквилибр Льва Лосева, профессионально выверенный стих Юрия Полякова, бесспорно, стоят на несколько порядков выше любительских сочинений, но за душу если и берут, то далеко не всегда. А вот строки Натальи Карпичевой наоборот.
Она пишет то ли о происхождении языков, то ли о человеческих расах, именует Игдразил «мировым деревцем», и вдруг распахивается какое-то иное, но точно не утопически-блаженное пространство:

Да только солнца арбуз возьми да и тресни.
Три человечества вышли из-за холма
................................................................
А дальше — всё больше стёрто
................................................................
Первое — строит дома поющему песни.
Второе — поёт песни строящему дома.
Третье — грустит о четвёртом.
«Давным… Когда солнце ещё было в завязи зелено…»

Поэтический язык автора не назовешь простым, он бывает довольно прихотливым и явно не стремится следовать заветам кларизма:

Любовь не терпит — терпит пустоту —
Прозрачная, оставленная, настежь.
И на крючке коротких амплитуд
Вполтишины её напрасны снасти.

Вполголоса угадывай её
Прохладное глухое имя-пламя,
Чтоб Бог пришёл и глянул в окоём,
Да так и замер.
«Незваный дождь не хуже, чем любой…»

Встречается звуковая игра, но она никогда не идет ради самой игры:

так и пишем на отмытых, обезжиренных скрижалях.
утро выйдет из тумана, острой прелестью зарежет.
кинуть горсть солярной пыли в талый воздух… побежали.
помни обо мне… не помни… но, пожалуйста, пореже.
«Бачата»

Стандартные формальные приемы (оксюморон, к примеру) служат не украшением стиля, а подсвечивают мысль:

Вы всегда с ним играли в молчанку и в бытиё,
Но опять же и не попрощались, и не обернулись.
И прошло за окном чередою запутанных улиц
Одиночество старое доброе злое твоё.
«Одиночество».

В том же ряду, надо заметить — весьма умеренная, игра графическими средствами:

ходит-бродит след в след умышленная речь,
та_же_там_же, зацикленная, сиречь
неказистая, как весна, а тебе с тобой
эта дикая одомашненная боль.
«…И плакать»

Отдельная тема в творчестве Натальи Карпичевой — божество и человек. Казалось бы, здесь давно нельзя сказать ничего нового, все тропки хожены-перехожены: отечественная словесность постаралась. Но, вчитываясь в строки стихотворения «Кто спаян из мгновений, да обрящет...», понимаешь — далеко не все:

Кто спаян из мгновений, да обрящет.
Замрёмте. И ничто не повторится.
И ты, и ты… что твой раёшный ящик.
И Тот, что с нами был (и зверь, и птица).

И Он, и Он… засим, его созданья,
И мы, и мы… чудны среди и впрочем,
Привычные (привитые) с годами
В один живой неизъяснимый прочерк.

Все знакомо и одновременно нет. Театр господа Бога оборачивается «раешным ящиком», остановившееся мгновение апеллирует к Фаусту (или анти-Фаусту?); дела Господни, хоть и чудны, утрачивают уникальность, после чего, уже привычно внезапно, аллюзия, отсылающая к истории о Шиве и кузнечике, но с новым финалом:

И я, и я… Малейший человечек
За пазухой. И если же, то ну же
..............................................................
И снег идёт и падает, как вечность.
И мир тихонько спит, перевернувшись.

Создатель всего сущего для автора не абстрактная сила, не просто некто, неназываемый по имени, создатель света и тьмы. Он, скорее, великий фотограф, светотени в работах которого далеко не всегда служат воплощению беспримесной радости:

Вообрази, теплеет тишина,
И шёпот плёнки вдолгую сулит.
Фотохудожник с чистым взглядом над-
мирным повторяет сквозь нули:

И пятна света, полутени тьмы,
И стайку дней, и стынет воркотня,
И фото-жизнь, в которой фото-мы…
Но без меня.
«Какой же Бог не любит пошутить…»

Последние строки, к несчастью, сегодня звучат пророчески. И здесь я позволю себе прервать разбор «Стихотворений из восьми книг», чтобы сказать несколько слов о феномене «финального текста».
Многие поэты провидят свою судьбу. Этот факт не требует доказательств. Гумилев и Блок, Лермонтов и Есенин, при желании у каждого из них можно найти подходящие строки. Но финальный текст —все же нечто иное. Он не связан с датой физического ухода, и создать его может только настоящий поэт, поскольку только настоящему поэту ведома точка, после которой для него начинается из света в сумрак переход. Создание финального текста проходит трудно, ведь за ним — крутой поворот, грядущая переоценка ценностей и даже гибель авторского мироздания. Вспомним знаменитое блоковское: «Молчите, проклятые книги! / Я вас не писал никогда!», — предвосхитившее трагическое завершение лирической трилогии.
Финальный текст Натальи Карпичевой лишен блоковской экспресии, мужественной бесстрастности Гумилева или цветаевского надрыва. Она просто, раз за разом, подводит некую черту:

Было, знаешь ли, время рассеять камни.
А теперь посмотри, красота какая
Между нами, охотниками-рыбаками,
Свет молчит, тишиною не умолкая.
«Как мы там без тебя? Жизнь, вторая, третья…»

Она просто принимает неизбежность печального перехода:

где наша так сказать не умирала
на юго-постигаемом Урале
в непостижимом до черты вранья
чего бы мы в кредит ни проиграли
ещё немного вариаций Рая
и до Его востребования
«Этюды и ноктюрны»

Хотя могло ли быть иначе, если задолго до «Этюдов и ноктюрнов» она уже спросила (нет, не бога — ангела-хранителя):

Как же получилось, как же сталось —
Ты не сохранил меня, пернатый?
«Ангелу-хранителю»

И ответ был в самом вопросе…



Отрывки из рецензии на книгу «Стихотворенья из восьми книг» (2026 год)

В текстах Наташи мало растворяющих описаний. Она не испытывает большой привязанности к глаголам. Её интересуют имена – постоянные, непререкаемые, окончательные, вечные, весомые философские категории – мир, свет, мрак, огонь, любовь, вера, ложь, пространство и время... В её мире всё приобретает налёт философичности и экзистенциальности, даже лёд, даже сажа – становятся философскими категориями.
Тексты Натальи густы, как произведения раннего Пастернака. Они – многогранники, на сторонах которых – смыслы, то скрываются, то открываются. Иногда они похожи на литую, нерасторжимую цепочку-ряд философских наблюдений-открытий, какими умел думать Бродский: «Это ряд наблюдений – в углу темно, взгляд оставляет на вещи след, вода представляет собой стекло, человек страшней, чем его скелет». Наталья именно так обозначает свой мыслительный процесс – ряды мыслей.

Н. К. появилась в нашем городе, покинув свою мини-родину — поселение Бреды. Я проезжал через это селение, будучи студентом по призыву «Даёшь целину!», и ничего не могу вспомнить об этом посёлке, ровно ничего… Только «бредовый» юмор целинной братии в его адрес… А сегодня, странствуя в поэтических новациях Н. К., пытаюсь обнаружить в них нечто «бредово-брединское» и, кажется, нашёл — «Ноктюрн искомый».

Прочёл ноктюрн не один раз и каждый раз дивился несвойственной Н. К. подлинности в описании сцеплений бредово-брединского осколка мира сего. Это и «сухожилия клёна», и «у входа в шторм скрипят его слова», и «осколки небосклона»; это и «дождь, и воздух, и человек — ещё не жанр»; это и словно списанные на пленэре «естественная тьма и холодный свет»; это и совсем брединское — «печаль в твоей полынной голове». И наступает провидение: «сквозь ночь пейзажа из пустыни комнат, в одном замесе с глиной и, не страшно, если некуда, искомый — иском». И Н. К. нашла, и мы, её читатели, тому свидетели…

Читать Наталью Карпичеву — значит согласиться на погружение. Проникнуть в ту самую «абсолютную, невысказанную воду», отказавшись от привычного чтения «по поверхности». Здесь нельзя торопиться — нужно дышать иначе, почти жабрами, доверяясь не столько смыслу отдельных строк, сколько общей стихии, её ритму, её подводным течениям. Здесь нужно учиться молчать вместе с автором, вслушиваться в «соло терменвокса» и различать в тишине голоса «уходящих улиц».

И если это погружение состоится, если удастся преодолеть первоначальное головокружение от глубины, вы выйдете на берег уже другим. Омытым. Обновлённым. Узнавшим на собственном опыте, что «в самом небе воды открыта вся птицесть рыб»; что границы между стихиями условны, а настоящее бытие — там, где «время как пространство — нелинейно»; что главное — не высказать, а сохранить. Не прокричать, а промолчать. Сделать это так, чтобы тишина стала той самой «связующей медью» между мирами — этим и тем, прошлым и будущим.

В конце июня 2011 она взволнованно рассказала: «Тань, Якшин умер*. Оказывается, уже и 9 дней прошло. Жуткая история, умер один у себя, сидя на диване. Нашёл какой-то сосед через несколько дней, похоронили чужие люди, ни детей, ни жён бывших, ни друзей, - никого не нашли, просто не было информации. Завтра будем связываться со службами, искать его могилу». Я спросила тогда, какая нужна помощь. Ответ (самое главное она всегда говорила сразу, не раздумывая): «Чем помочь, ну, не знаю, можно помолиться за его душу, это лучшая ему помощь».

Память – тоже помощь. Тоже молитва.

*Разговор состоялся 23.06.2011, в день, когда Наталья получила весть о смерти Якшина.

узнаю этот жадный безжалостный прикус взросления
угловатую стать и пылающий страстью зрачок…
а слова и тем более смысл не имеют значения
ты поёшь потому что поёшь –
ради собственно пения
как сверчок…

пахнет близким теплом где-то зимняя светится радуга
на исходе февраль и звенит проводов ожеледь
и слепят бирюзой небеса – перетянуты натуго
ожиданием новых мелодий любви
и наверное надо бы
больше петь

мой беспечный сверчок продолжай своё тихое тиканье
так надёжно с тобой и такой наполняется дух
неизбывною силой – такой неуёмной и дикою
что невольно начнёшь подпевать
непрестанно мурлыкая
что-то вслух

а когда не останется вовсе ни слова ни звука ни времени
стихнут громы оваций и в небе погаснет салют
ты услышишь – как сквозь тишины наслоение
на краю каменистой безбрежности
где-нибудь в Йемене
тоже поют…

расставаться приходит пора с упоительной немочью –
разлучаясь с любовью на счастье сожми кулачок
потрясает февраль на излёте оставшейся мелочью…
не молчи мой безжалостный друг –
если даже и не о чем
пой сверчок.

Общаясь с Наташей, я не удержалась и сказала ей, какие литературные ассоциации рождают у меня её тексты. Призналась, что, читая её стихи, ощущаю на языке привкус Латинской Америки — отзвуки Борхеса, Федерико Гарсии Лорки, Хулио Кортасара, Габриэля Гарсии Маркеса… Наташа лишь улыбнулась и заметила: «Латиносы не проходят бесследно, это школа чувственности».

Какое меткое определение — «школа чувственности»! Действительно, литература испаноязычных мастеров учит особой эмоциональной глубине, и Наталья блестяще прошла эту школу. В её поэтическом почерке чувствуется и борхесовская мистичность, и лорковская образность, и кортасаровская игра воображения. Но при этом её голос остаётся абсолютно самобытным — ярким, смелым, женственно-мудрым.

Наташа мыслит нестандартно, так, как если бы никогда и ничего не боялась. В каждом её стихотворении ощущается эта творческая смелость и жажда открыть новые горизонты чувств.

В поэзии Натальи Карпичевой есть одна странная особенность: она начинается там, где заканчиваются слова. Вернее, там, где слова перестают быть просто словами и становятся чем-то иным — веществом, материей, плотью мира. Читая её, ловишь себя на том, что между строк возникает затишье, которое длится дольше, чем сама строка.

И в этом интервале, в этом зазоре вдруг проступает то, что не поддаётся описанию, — та самая «абсолютная, невысказанная вода», с которой всё начиналось и к которой всё возвращается. Тишина здесь — не пауза между звуками, а дверь. Та, что открывается только тому, кто умеет ждать и вслушиваться. За этой дверью — целый мир.

Четыре сборника Натальи Карпичевой — «…когда я была большой», «Кукла Бога», «Книга рыб», «Этюды и ноктюрны» — и есть этот мир. Язык в нём удивительно естественен: здесь слова не подбираются по законам благозвучия, а «живут той жизнью, какой живут обитатели водоёма, неспешно перемещаясь в безграничности среды». Они имеют вес, плотность, солёный привкус на губах. Они могут ранить, как осколок стекла, или убаюкивать, как тёплая волна.