Воспоминания

У меня есть ощущение, что с миром что-то происходит: какой-то раскол, трещина. Я подумала, что есть люди, которые закрывают эту трещину собой — приносят себя в жертву ради того, чтобы жило человечество. Есть выражение "адвокаты человечества": Бог прощает нам всё, если находит хотя бы одного праведника. И Наташа — она из них. Бог может многое простить нам только потому, что на земле была Наташа: она защищала нас и закрывала собой этот страшный разрыв, существующий в мире. Так всегда бывает: если ты истинный поэт, трещина мира проходит через твое сердце.
Что дальше? Есть выражение: "Жизнь кончилась и началось житие". Это о нас».

Слова, сказанные на поминальном обеде Наташи (на 3 день после ее ухода).

Наташа любила менять имидж, мигрируя от блондинки к яркой брюнетке, почти женщине-вамп, а то вдруг становилась и рыжей бестией. Подозреваю, что и внутренне она менялась, посмеиваясь над миром, который замечал только внешние изменения, и каждый раз неизменно осыпал комплиментами. Во всяком случае, я, воспринимающая мир кожей, а не зрением, однажды Наташу даже не узнала. Всегда стильная одежда на людях и забавные детские пижамки дома – тоже Наташа.

Общаясь с Наташей, я не удержалась и сказала ей, какие литературные ассоциации рождают у меня её тексты. Призналась, что, читая её стихи, ощущаю на языке привкус Латинской Америки — отзвуки Борхеса, Федерико Гарсии Лорки, Хулио Кортасара, Габриэля Гарсии Маркеса… Наташа лишь улыбнулась и заметила: «Латиносы не проходят бесследно, это школа чувственности».

Какое меткое определение — «школа чувственности»! Действительно, литература испаноязычных мастеров учит особой эмоциональной глубине, и Наталья блестяще прошла эту школу. В её поэтическом почерке чувствуется и борхесовская мистичность, и лорковская образность, и кортасаровская игра воображения. Но при этом её голос остаётся абсолютно самобытным — ярким, смелым, женственно-мудрым.

Наташа мыслит нестандартно, так, как если бы никогда и ничего не боялась. В каждом её стихотворении ощущается эта творческая смелость и жажда открыть новые горизонты чувств.

В поэзии Натальи Карпичевой есть одна странная особенность: она начинается там, где заканчиваются слова. Вернее, там, где слова перестают быть просто словами и становятся чем-то иным — веществом, материей, плотью мира. Читая её, ловишь себя на том, что между строк возникает затишье, которое длится дольше, чем сама строка.

И в этом интервале, в этом зазоре вдруг проступает то, что не поддаётся описанию, — та самая «абсолютная, невысказанная вода», с которой всё начиналось и к которой всё возвращается. Тишина здесь — не пауза между звуками, а дверь. Та, что открывается только тому, кто умеет ждать и вслушиваться. За этой дверью — целый мир.

Четыре сборника Натальи Карпичевой — «…когда я была большой», «Кукла Бога», «Книга рыб», «Этюды и ноктюрны» — и есть этот мир. Язык в нём удивительно естественен: здесь слова не подбираются по законам благозвучия, а «живут той жизнью, какой живут обитатели водоёма, неспешно перемещаясь в безграничности среды». Они имеют вес, плотность, солёный привкус на губах. Они могут ранить, как осколок стекла, или убаюкивать, как тёплая волна.

Перечитал (ненароком) стих «Цветочки» и, что называется, прибалдел. И следом помянул Н. К. низким поклоном, и восторгом, и благодарением всего лишь за одну строку, но вписанную в стих дважды: «Русский язык ворочается в русском небе».

И затрубили небесные ангелы: «Аллилуйя!», и Всевышний (знаю, Россию Он любит) благословил эту строку… И быть ей на слуху и устах многих, воспринимающих русский язык, русское слово как дар божий… Ай да Наталья из селения Бреды! Кланяюсь и благодарю…

(Проект «Опыт прочтения. Русская поэтическая речь – 2016» (отзывы на стихи из книги «Книга рыб»)

Обращение «мы» создает впечатление соучастия. Ну что же, последуем за приглашением автора и зайдем внутрь текста стихотворения. И сразу же попадаем в какие-то непрерывные превращения. «Остыли» — перешли в другое состояние, и этот переход лишил нас свободы (мы «попались»). Конечно, имеется в виду не физическая свобода, мы потеряли себя. Попались.

И тут же первое отрицание – «неподражаемая». Отрицание достаточно категорическое, в нем скрыта неявная посылка на невозможность «вернуться обратно». Во втором катрене в одном предложении, относительно коротком, всего около дюжины слов, пять (!) отрицаний. В следующем та же самая история.

И вдруг взгляд невольно цепляется за слово «ничего». Посмотрите, это слово стоит в двух строках подряд. Цепляется, потому что оно в первый раз употреблено как бы не по правилам грамматики. Вместо него более правильно было бы употребить слова: совсем, вовсе. ничуть, нисколько. Но для автора было важно именно «ничего», между прочим, перекрывающее все остальные «отрицания».

Хорошо, посмотрим внимательнее на это слово. «Ничего» — это отрицательное местоимение в форме родительного падежа. Начальная форма для «ничего»— «ничто» (именительный падеж, единственное число). «Ничто» – это философская категория, означает отрицание бытия. Бытия в разных смыслах, в предметном – относительного, в беспредметном – абсолютного. А ведь это похоже уже на отрицание всего на свете: и времени, и движения, и изменений, и сущностей.

И вот тут как за ниточку вытягивается смысл других слов стихотворения.

Царевна не умерла, потому что вовсе и нет смерти, а есть только непрерывный переход в ничто. Она была живой? Так ведь написано же – «неважно» («…не важно, / что не о том, не вместе и не вся…»).

Можно ли считать непрерывным переход из жизни в смерть? Да, само собой, «текущее дело».

Действительно, там, где безотносительно и влажно не существует ничего (вот, вот оно – ничто!) Времени тоже нет, оно превращено в стоячую субстанцию (уж не в воду ли?), так как все кругом безотносительно. Влажно в том месте, откуда все и вся происходит. Где умирает и зарождается живое, а жизнь и смерть ходят друг с дружкой за руку.

Все превращается в необыкновенную (сугубый – значительно превосходящий обычное) голубую и неподвижную воду – вода, пустившая коренья в принципе, не может двигаться.

Новое «вот так и мы…» – это опять приглашение к превращению-присоединению.

Небольшая реплика в сторону. Ничего себе допревращались! Как бы теперь выбраться отсюда. Но текст уже захватил и не выпускает вплоть до конца.

Мы пока сухие, мы еще принадлежим миру бытия, миру текучему. В этом мире время реально и даль быстротечна. Но именно поэтому уже в середине второй строки мы должны исчезнуть «так что только и видали». Мы только были – и сразу исчезли. То есть, мы из быстротечной дали, и нас русалии (про них чуть ниже) не могут увидеть. Хотя здесь напрашивается простая скрытая инверсия – это мы не можем постичь мир небытия.

И еще пара реплик. Только при очень внимательном чтении я обнаружила, что глаза не русалочьи, а русалые. Согласно Керлоту ([1], стр.120): «… водяные девы обладают властью нарушать и обращать вспять порядок вещей, принося счастье несчастным, т. е. всем и каждому.» Русалия – древнерусское название русалки. Конечно, столь важные и мощные функции должны принадлежать тем, кого называют русалии. Хотя современные словари утверждают, что в слове русалка нет уменьшительного суффикса, но ведь проглядывается он там. То ли дело «русалия».

Мытая – уважительный синоним для чистая. Значит, присоединение к русалиям превращает любовь из грязной в чистую. Ну, а почему бы и нет, это именно их свойство нести любовь, да и вода – она очищает все.

И вот тут спрятана разгадка первого катрена. А в первом катрене утверждается, что и мы станем русалиями. Когда наша горячая – грязная любовь остынет, мы перейдем в небытие. Или вольемся в русалий, которые сделают нас счастливыми.

После первой публикации стихов Наташи Карпичевой в 3-м томе Антологии современной уральской поэзии, мы встретились, и я её не узнал, потому что на тех фотографиях, которые она мне прислала для книги, была какая-то другая, совсем молоденькая девчонка, а вживую передо мной предстала молодая женщина с пшеничными волосами, с лицом, покрытым какой-то пыльцой, то золотистой, то слегка сероватой (в зависимости от освещения) и с голосом, на котором можно было поскользнуться, если бы он вдруг замёрз, упал и разбился. А потом она стала счастливой и вышла замуж за поэта Игоря Гончарова. И уже через годы мы с Мариной Волковой приехали к ней в больницу, чем она почему-то была сильно смущена. Мы вышли на воздух. Стояло лето. Тепло. Наташа в неброском, но очень ей идущем халатике, тонкая, невесомая вся в серо-золотистой пыльце сказала всего три или четыре фразы. И снова прошли годы, её стихи появились уже и в четвёртой антологии. Я издалека следил, чем они с Игорем были заняты, но и только. Потом Марина Волкова стала мне иногда рассказывать, что Наташа болеет, а Игорь за ней ухаживает. И наконец, как всегда «вдруг» позвонила с фразой: «Умерла Наташа Карпичева». Уже подготовленный чередой смертей близких мне людей, я принял это известие разве что только вздрогнув. Перед глазами ненадолго засверкали серо-золотые мушки и пропали.

Всё забудется. Абсолютно всё, а то, что не забудется, то будет переиначено, переписано так, что, считай, забудется дважды. Забудут и Наташу Карпичеву, но не при нашей жизни. Точно, что не при нашей...

В текстах Наташи мало растворяющих описаний. Она не испытывает большой привязанности к глаголам. Её интересуют имена – постоянные, непререкаемые, окончательные, вечные, весомые философские категории – мир, свет, мрак, огонь, любовь, вера, ложь, пространство и время... В её мире всё приобретает налёт философичности и экзистенциальности, даже лёд, даже сажа – становятся философскими категориями.
Тексты Натальи густы, как произведения раннего Пастернака. Они – многогранники, на сторонах которых – смыслы, то скрываются, то открываются. Иногда они похожи на литую, нерасторжимую цепочку-ряд философских наблюдений-открытий, какими умел думать Бродский: «Это ряд наблюдений – в углу темно, взгляд оставляет на вещи след, вода представляет собой стекло, человек страшней, чем его скелет». Наталья именно так обозначает свой мыслительный процесс – ряды мыслей.

В конце июня 2011 она взволнованно рассказала: «Тань, Якшин умер*. Оказывается, уже и 9 дней прошло. Жуткая история, умер один у себя, сидя на диване. Нашёл какой-то сосед через несколько дней, похоронили чужие люди, ни детей, ни жён бывших, ни друзей, - никого не нашли, просто не было информации. Завтра будем связываться со службами, искать его могилу». Я спросила тогда, какая нужна помощь. Ответ (самое главное она всегда говорила сразу, не раздумывая): «Чем помочь, ну, не знаю, можно помолиться за его душу, это лучшая ему помощь».

Память – тоже помощь. Тоже молитва.

*Разговор состоялся 23.06.2011, в день, когда Наталья получила весть о смерти Якшина.

2014-й. Гуманитарный университет Магнитогорска закрыт. Вернее, влит в МГТУ. Я предлагаю Наталье Леонидовне место заведующего отделом литературного краеведения. Архивариусом литературной Магнитки Наталья не стала. Она спокойно, но веско сказала мне однажды: «Мне это не интересно».
И случилось много нового, впечатляющего. Наташа Карпичева сменила вектор работы библиотеки по литературному краеведению. Ее проект «Библиовидение» получил много направлений. Зал «Ретро-кино» позволит создать при библиотеке Центр визуальной культуры. Первой ласточкой в этом направлении стал предложенный читателям-зрителям социальный ролик режиссера Игоря Гончарова «Они не подведут», снятый на основе повести Бориса Васильева «А зори здесь тихие…».
Старожил «Люгаринки» Маргарита Шевченко вскоре напишет: «В 2014 году Клео и Мельпомена – музы истории и театра – прочно обосновались в библиотеке, приведя с собой младшую сестру – музу кино – в лице новой сотрудницы библиотеки Наташи Карпичевой. В течение года здесь шла работа над историко-художественным  фильмом «Гидра» с участием актёров магнитогорского драматического театра. Автор фильма – читатель библиотеки, поэт и режиссёр И. Гончаров, соавтор – библиотекарь Н. Карпичева. В их активе также "Видеостихия" – несколько видеоклипов на стихи магнитогорских поэтов».
Да, инновации программы «Магнитогорск литературный» были высоко оценены. «Люгаринка» - стала лучшей в области! А позже состоялся выход на международный уровень – конкурс-фестиваль видеопоэзии «Видеостихия». Наталья работала на износ, будто знала, что времени у нее мало.

С той встречи 2010 года, по сути, и начался новый отсчет времени. Работая над видеопрезентацией к книге стихов «Палеонастоящее», я придумал название цикла для будущих книг, предполагая писать и далее в ключе истории, назвав этот цикл «Фантастика человека». В итоге я ушел с головой в кино, не написал более ни одной строчки, а Наташа взяла название цикла для своих книг, написав их в итоге пять.
Между нами уже никогда не было той пустоты, что свойственна человеческому общению. Иногда, правда, Наташа слишком уходила в себя (казалось, она не понимает меня), но вдруг оживала продолжением моей мысли — непостижимо точно и глубоко. И так мы шли вместе — от слова к слову, от образа к образу, от действия к действию. По сути, с той самой первой встречи Наташа стала моим камертоном и музой, а я для нее почему-то стал художником (так она называла меня первые годы). Поэзия, кино и безмолвие, необходимое для рождения чистого вещества слова, связали нас в один неделимый атом. Из таких вот атомов и начали появляться на свет все дальнейшие наши проекты: видеопоэзия, кинофильмы, кинофестивали, в том числе «Видеостихия»…

Если человек талантлив, это проявляется в любом его деле. В отношении крёстной я поняла это достаточно рано. Мы часто выходили гулять с мамой и сестрой, но когда к нам присоединялась крёстная, Наташа, обычная прогулка превращалась в настоящую выставку! Мы могли рисовать сухой пастелью в осеннем сквере и получать живые картины, на которых даже деревья были «в настроении». Я и сейчас стараюсь прокладывать маршруты через тот сквер, ведь там стоят те же деревья, что она рисовала.
Мы могли просто идти по аллее, а в итоге получалась целая фотосессия, к которой позже мы придумывали сюжет. Благодаря этому её хобби сегодня я могу хвастаться как смешными, так и серьёзными детскими фотографиями. Творить она могла из чего угодно. Столько всего в этом мире она умела связать и объединить. И она делала это.

На заседаниях Союза писателей России мы периодически встречались в разные годы. Она всегда мало говорила, но каждая фраза была очень ёмкой, веской — и за счёт умения владеть голосом, и за счёт сдержанных жестов, и за счёт смысла, в который Наташа умела вплетать игру слов. Её знание русского языка поражало. Это был автор, который жонглировал смыслами, звуками, выплетал из слов такое, какое никакой другой бы не смог. И в жизни она говорила часто так — хоть записывай за ней.

Из последнего, что вспомнилось: в 2024 году Ирина Кияшко по моей наводке позвала её напечататься в альманахе «Камская пристань».

— А это не больно? — спросила Наташа.

И шутка вроде, но в текущем времени столько за этим ответом, что даже улыбнуться сил не хватит.

конец фильма

Вот ведь задачка: рассказать о Наташе Карпичевой. О Поэте, стихи которого бесконечно люблю. О человеке, которого знал лично. Но почему же «знал»? Знаю.
Время — бессовестная условность. Пытается спрятать от нас важное под ярлыком «прошлое» и замаскировать предстоящее под вывеской «будущее». Не в этот раз.
Мы не такие уж большие друзья с Наташей. Скорее — соратники по творчеству. Пусть и пересекались не так часто. Я читал её стихи всем, до кого мог дотянуться, и получал от этого невозможное удовольствие. В этом же и состоит смысл творчества?

Я прочёл все семь книжек стихов Н. К. (книга «Электрум» не была опубликована при жизни Наташи), принял на осмысление названия некоторых из них, к примеру «По чёрной лестнице из красного угла». Прочёл, а «завис» над последней книгой — «Этюды и ноктюрны». Именно в ней мне открылись, местами до абсурда, новые словесности, сохранившие высокие поэтические тон и звук. Именно с ней состоялась встреча с моим же «воззванием» из эпилога моей книги «Стена»: «Вероятно, любое слово хранит в себе или, быть точнее, содержит в заточении отпущенный ему при сотворении накал, и освободить его есть воля и мастерство пишущего-читающего-говорящего; сие редкостно и не всегда дозволено». Именно там и тогда возникали иные видения-смыслы известных слов и понятий; и обо всём этом я делился в беседах с И. Гончаровым, развернувшихся сразу после внезапной болезни и смерти Н. К. То, что она оставила в своих книгах, оказалось той реальностью, над которой «русский язык ворочается в русском небе». Этой строкой Н. К. завещала нам, собирателям и ревнителям родного языка, мыслить и писать «послания и деяния» новейшего времени России.

Пространственное. Время – опять же межсезонное зависание («море внутри, и реки впадают в кому», «тянет сквозь время, густую его пехоту», но зима уже немного ближе. Гуще в воздухе. Ближе. Т.е. теплее. Т.е. холоднее.
Вертикальное. Вверх – вниз: «долго себя взбирает по дымоходу // близкой зимою тянет из поддувала». Вертикальность леса здесь почти запланированная. Внутреннесть (не горизонтальность) морей и рек – почти случайна. И вертикальность голоса.
Умилительные (почти что мимимишные) лесничесть, избяность, листвяность, поддуванность. Эх, надо было ещё Кажимотку…
Неясыть (серая или обыкновенная) тоже вынута из памяти. И там она очень даже необыкновенна. Она жила в городе, во внутреннем дворе одного прекрасного, но теперь уже бывшего вуза (что само по себе превращало её среду в лес). И однажды она даже стала героем теленовостей. Такой вот непростительный сентиментализм.
закат над городом (раз-два-три)
Безответственное. Это стихо должно было спутать карты тем, кто решил, что автор подборки – 45-летний мужик с трёхмесячной щетиной. А бородатый мужик – как раз перебежчик в адресаты. Стихо очень женское. Даже чересчур. Даже девичье. Потому – про любовь. Милое. Идиллическое. Хотя и без сахара. И без калорий. Одним словом, light. Лёгкое, как считалочка. Про крепость. Про слабость. Про «я – это ты», «ты – это я», а «мы – это мы».

Наташечка хотела непременно поехать в Питер. Она — и отчасти её поэзия — похожа на этот город: серый, молчаливый, дождливый, недосказанный, тоскливый. У него внутри много спрятано, и не всем это спрятанное откроется. В её поэзии много меланхоличной созерцательности, текучести переживаний, ощущения внутренней тяжести. Многоточия создают паузы, как туманные промежутки между домами и каналами.

Я люблю завершающую четвёрку текста. Любуюсь ей. Она была написана первой. «Сугубый голубой» – это фонетический код всей состоянности, т.е. всех состояний, которым предстояло докатиться, т.е. доплыть, т.е. дотечь до «мытой любви» и «чистой смерти». И они приблизительно равны. Здесь мне виделся волнообразный знак равенства (приблизительности). Мне всегда казалось, что он сбежал (утёк) в математику из поэзии.
Стихотворение пространственное, антивременное, добожественное. Заканчивается, между прочим, «минутой сотворенья»…

Скомканный, помятый, использованный кислород, а то и вовсе сгущенный до формулы дождя, не просто удачная метафора – диагноз. Диагноз легких, которые разучились (или стыдятся, или боятся или просто больше не помнят как) вдыхать и выдыхать любовь. Наверное, общий диагноз. С призвуком конца. Именно эта установка на диагностирование влечет за собой одну из самых привлекательных черт поэзии Натальи (отсылающую нас к ее любимым Бродскому и Лецу) – афоризацию, «формульность» афоризма: «нет совести печальнее, чем речь». «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». «Мировая скорбь – мой нехитрый скарб».

Мысль поэта-аналитика работает настолько интенсивно, упрямо, каторжно, нервно, что кажется, будто каждое стихотворение – это сложное уравнение, где есть и запись задачи, и свои неизвестные, и поиск значений и смыслов. Уравнение решается здесь и сейчас, совместно с читателем, без остановки и часто без надежды на ответ. Это некое принципиально невыводимое число ПИ, которое все-таки зачем-то необходимо найти. Карпичевой, на мой взгляд, очень близко цветаевское: «Две любимые вещи в мире: песня и формула».

октябрь уж не отступит – это два,

а стало быть, во-первых, не отпустит:

протяжный сон, продлённая трава

и на зиму засоленное пусто.

(«Октябрь (провинциальный стансы)»).

Героиня Карпичевой – «внепланетянка», «вылитая чужанка», бездомная русалка, страдающая откровенной немотой чувств и «бескожностью». Инородное тело на суше, но и в море/небе не совсем своя. Ее потерянный рай – прошлое. То, что там случилось-произошло, дано обтекаемо. Да и нужны ли объяснения, когда ситуация разъединения, разлучения, разминовения с родным, вечна, как и путь одиночества, вычерчиваемый ею почти в каждом тексте? И именно в присутствии памяти всеохватность и «всеобщесть» одиночества особенно очевидны. «Вот память-именинница, гляди, не оставляет брошенное тело». Но «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». И «почти ничто о тебе не помнит, и эта дверь могла бы в косяк врасти». Думаю, в ее грустной философии прошлого забвение не кризис памяти, а ее второе имя.

Может показаться, что все сказанное выше ведет к тому, будто Карпичева – поэт минорный, тупиковый, трагический. Однако ее лирическая героиня часто выходит на столь высокий уровень личного существования, что отсутствие гармонии оборачивается некой другой гармонией. Казалось бы, откуда ей взяться, коли не только весь мир, но и мир души ранен, поврежден, не целен? С одной стороны, перед нами беспощадный аналитик потери и разлуки («родилась старухой»), чьи прохладные, но прочные опоры – формульность, аналитичность. С другой стороны, мы видим почти цветаевскую наэлектризованность болью-страстью, вечно плохую погоду самочувствия (зима-осень). Однако все это умиряется мудрым спокойствием и бесслезной, бесстрашной самоиронией философа собственной и «всехней» боли, одним росчерком пера, одним афоризмом побеждающего гамлетовское беспокойство и суету совести: «быть или быть»!

Начало осени, 2011, разговариваем: «Боюсь, Тань, совсем-совсем боюсь. Тем более, что совсем-совсем близких у меня всегда было совсем-совсем мало. Хочу короткий ум, короткую память. Но волосы сейчас отращиваю, только челку всё время стригу. Галина Борисовна* сегодня рассказывала о своей поездке по святым местам – так меня туда потянуло. Никогда не могла равновесие... Принесу тебе свою книжку, наконец. Я сейчас живу в книжном музее имени меня. Везде стопки книжки. Стопок много, а книжка – одна»

*Галина Борисовна Петрова – коллега, друг и крестная мать Натальи.

Говорить о Наташе всегда непросто. Слова не передают непостижимое, невыразимое, неуловимое – несказАнное остается нескАзанным... А то, что сказано – даже не маленькая дверца, а едва ли крохотный глазок в мое ощущение ее духовной Вселенной и необъятного поэтического мира, который едва ли может быть разгадан.

Наташа теперь живет рядом с нами в новом воплощении, и кажется, в моей жизни места ей стало даже больше, чем раньше. Пока человек на земле, хотим мы того или нет, воспринимаем его по большей части «одномерно», не имея возможности преодолеть физическую ипостась. Даже преклоняясь перед талантом, мы будто опасаемся в полной мере оценить его масштаб и миссию на земле – во многом в силу самой незавершенности земного пути человека.

Завершение Наташиного земного пути было для меня неожиданным, трагическим и болезненным. Но одновременно оно стало отправной точкой знакомства «заново» на новом уровне и более глубокого осмысления. Все внешнее уходит в прошлое, на первый план выходит внутреннее, глубинное, искреннее – ко всему этому можно прикоснуться через живой источник Наташиного творческого наследия, и здесь нет физических барьеров. Оно – отражение огромной работы духа и преодоления. По духовной силе ей была отмерена и чаша страдания – впрочем, ни одна человеческая жизнь без них не обходится. А путь большого поэта к читателю часто тернист, лавры при жизни мало кому уготованы...

Несомненно, Наталья Карпичева – поэт российского масштаба. Но прежде всего не утратить память о ней должны мы, магнитогорцы. Помните словосочетание «парус над степью» - так называли первый магнитогорский театр. Странным был этот парус, оказавшийся зачем-то в степи, где должен был заслонить собою все грохочущий гигант мировой индустрии.

Да, здесь именно такие, как Наташа, - невесть откуда явившиеся утонченно-возвышенные «паруса», наши трепетные крылья, парящие высоко над тяжеловесной индустриальной рутиной, создают нужный как воздух духовный противовес, зовут к мысли и смыслу, сохраняя живую человеческую душу в человеке.

Есть ли у нас осознание этой необходимости? Ответ даст время. Оно все расставит по своим местам. Наверняка Наташа, которая не занималась продвижением своего наследия, верила в это. И я хочу верить. Как и в то, что смогу когда-то приблизиться к постижению дарованного ею Слова.

Однажды в конце лета мы ездили в «Магнитогорский дом печати» забирать тираж её новой книги. Нужно было видеть Наташино лицо! Как ребёнок, получивший желанный подарок, она разорвала бумагу и бережно достала из пачки свою книжечку (она их так ласково называла), открыла, пролистала, положила обратно, погладила, довольно улыбнулась... Это было 31 августа 2017 года, а забирали мы «Книгу рыб». Она подписала её мне: «В последний из дней незнания 2017 года н. э. от автора».

А ещё я буду её помнить, читать стихи (в голове они звучат голосом Наташечки) и пытаться понять, о чём она хотела нам рассказать — непостижимая, а теперь и вечная...

Когда готовилась в печать четвертая книга Карпичевой («...когда я была большой»), Наталья так ответила на вопрос «о чем?», ужасно злящий любого художника: «О старом добром одиночестве любви». С тех пор тема не поменялась. «Кручинка», как она говорит, та же. Разве что любовь выросла. В этой теме Наталья выходит теперь далеко за пределы интимно-личного и видит многое кроме «я-сферы» - философ, аналитик и критик, афористичный, жесткий, нервный, будто любимый ею Станислав Ежи Лец.
Всмотримся в ее старый, почти десятилетней давности, афоризм – «анемия высокого». Диагноз найден безошибочно, озвучен будничным тоном, спокойным голосом, смело, как было, как есть. В мире кончилось, сломалось, оборвалось что-то важно-большое. В мире нет великих историй и страстей, как и спроса на них, а есть «хроника несобытий» и всеобщий «осенний марафон», унылый, как «провинциальные стансы». В мире медленно, но верно гаснет свет: «заходит солнце, а тебе не светит». Высокое снижается: «Что ни вспомнишь, всё бьётся – нечем благоговеть». Реальность (вместе с реальнейшими Верой, Надеждой, Любовью) вытекает из людей и предметов, словно из прохудившихся сосудов: «Остаётся лупить слепой молитвой по тишине». Призвук этого слепоглухонемого апокалипсиса раздается везде. В нем мерцает чувство «нет ничего», ощущение присутствия в «отсутственном месте», странном месте, где ни тепла, ни любви и никого, кто мог бы помочь: «как мало любви, боже, как мало любви… так мало тепла, боже, так много тебя, что кажется – только ты…» Оказывается, не только под миром, но и под Богом можно подвести черту, правда, пока не ставя точки (в финале этого текста – «надёжная» фигура умолчания).
Странный вкус для стихов молодого поэта: подведение итогов. И собственной жизни, и жизни двоих, и мира в целом. Каждый раз Карпичева словно создает и смотрит (одновременно!) «последний фильм» – без отрыва, не отводя глаз и сердца, – до последнего слова «конец»: «Всё пройдёт, стечёт, сровняет тебя с водой, сядь – сиди – руководствуйся принципом айкидо». В каждом ее новом стихотворении – призвук «Поэмы конца». Только в отличие от Цветаевой, Наталья не мыслит огромным, захватывающим дух космическим масштабом и пафосом. То бубнит себе под нос, не боясь узнаваемой монотонности Бродского, то смакует холод иронии, то играет поэтическими неловкостями и детскостями, словно шаля. Но цветаевская аура – стремление к неосуществимому, невозможному (например, быть ВСЕГДА, «быть или быть») – лейтмотив творчества. И, как у нее, боль (горькость, трудность, тяжесть) есть движущая сила и главный элемент дыхания, важнейшее условие истинности, осуществлённости жизни: «Дыши полным ходом скомканным кислородом». «И если ты в это небо лёг костьми, То каждый его дождь до глоточка твой».

Стихи с водой… они разные… Но в итоге поэт Н. К. выводит иное: «это всё вода, и то всё вода, аллилуйя, это чистой воды вода». Называется «приплыли — выходи на берег»… Но вот строка: «от большой земли и воды — одиночество». И в это одиночество вписаны: «долгий август как интермеццо», и «нестройный хор молодых огней», и «гидросфера улиц» с «жёлтыми такси», и «облачный сидр» над ними, и «трижды вспомнишь о трёх китах», и самоирония — «чем спасаться вообще — обоюдоострой недостаточностью глубины и сна»… Но увы, одиночество, в отличие от воды, не сливается в один сосуд, коим является душа и дух человека, и перелить его в другой сосуд невозможно… В одном безводном стихе так и речено: «и вот остаёшься один на один, один на полтора — с лихвою».