Воспоминания

Каждый раз, открывая для себя новое стихотворение Натальи, я чувствовала себя человеком, ныряющим в глубину за очередной диковинной жемчужиной. Её стихи — как раковины, внутри которых непременно лежат перлы мудрости или красоты; и ты замираешь и рассматриваешь их, как зачарованный, настолько они необычны и прекрасны.

В одном из Наташиных стихотворений морская метафора даже воплотилась буквально — речь заходит о выращивании жемчуга. Я процитирую этот отрывок, который особенно запомнился своей нежностью и глубиной:

…лето. с годами дни твои просят пить.

море. должно когда-нибудь наступить.

(спи, моя рыбка, чутче, спи — не проспи),

море зовёт всё тише (всё больше шепчет)

в игры в связи с сигналами естества

в чистые или смешанные слова:

сеять, полоть, прореживать, поливать,

так выращивать жемчуг…

В этих строках — лето, жаждущее моря, колыбельная для «рыбки» души, тихий шёпот волн. Слова про «сеять, полоть, прореживать, поливать, так выращивать жемчуг…» звучат как поэтическая формула самого творческого процесса. Тонкие аллюзии и метафоры рождают очень сильные переживания. Когда читаешь такие стихи — их хочется впитывать всем существом. Недаром возникло ощущение, что ими можно разговаривать даже со Всевышним: такая в них заложена редкая комбинация искренности и философской глубины.

Тот учебный год был лучшим: мы жили по разным общежитиям, я познакомилась с девочками из комнаты Наташи, а она — с моими подругами. Мы до сих пор хорошо общаемся, хотя и редко. Каждую субботу Наташа приходила ко мне в гости, мы вместе слушали на «Нашем Радио» «Чартову дюжину». Наташа приходила после учёбы в одно и то же время, и я садилась на подоконник, высматривая знакомый силуэт. На мой день рождения мы сделали себе подарок: я и две Наташи пошли на сольный концерт Вячеслава Бутусова. Мы испытали непередаваемые эмоции. Даже не верится, что мы уже не встретимся, не поболтаем, не посмеёмся вместе… У меня подрастают две дочки, у них разница в возрасте такая же, как у нас с Наташей. Я иногда смотрю на них, и мне кажется, что наша история продолжается в моих детях.

Чаще всего Наташа вспоминается мне в больничной палате, с розой (я подарила ей розу, когда пришла к ней), которую, казалось, ей и держать было трудно, настолько Наташа тогда была слабой. Но даже через эту слабость ощущалась её невероятная сила – не физическая, нет, а какая-то неземная, почти космическая. К розе прилагался блокнотик кислотного цвета – для записи стихотворений, спросила: – Пишешь? Ответила со светлой улыбкой: – Начинаю потихоньку!

И вот это ощущение невероятной хрупкости в сочетании со светлой силой – пожалуй, главное мое воспоминание о Наташе.

Наташа любила рисовать и в 11 лет пошла в «художку». Я почему-то помню её первый рисунок на занятиях. Нам предложили нарисовать иллюстрацию к сказке Пушкина. Наташа изобразила синее, холодное море, а посреди него сияла золотая рыбка. Когда жёлтая краска стала перетекать в синюю, Наташа расстроилась, решив, что рисунок испорчен. Но Татьяна Васильевна сказала, что это живописно. Так и осталась у меня в памяти эта маленькая золотая рыбка в тёплом ореоле посреди холодного огромного моря…

Я восемь лет подряд в жюри фестиваля и должен сказать, что «Видеостихия» очень выросла за эти годы. Фестиваль формирует и двигает вперед этот жанр, люди ориентируются на него. Видеопоэзия существовала до «Видеостихии», существует параллельно ей, но чем дальше, тем больше слова «видеопоэзия» и «Видеостихия» становятся синонимами.

Я хочу вспомнить Наташу Карпичеву как идейного вдохновителя и сотворца этого замечательного дела. Я всегда говорил: многие стремятся попасть в центр мира — есть у них такая мечта. А кто-то берет этот центр и помещает его сюда — под ложечку, в свое сердце. Эти два человека, Игорь и Наташа, так и сделали: они просто взяли и поместили центр мира в свои сердца. И теперь мы видим фестиваль мирового уровня, начатый буквально «на коленке», а ставший потрясающим мировым высказыванием.

Из речи на церемонии подведения итогов фестиваля (2025 год)

Январь, 2013 год. Договариваемся о творческой встрече

- Наташ, хочу отметить твой день рождения в лицее чтением твоим, а не хочешь читать, то просто разговорами о том, что ты любишь читать и слушать. Покажешь, почитаешь, ммм? Выходи уже к людям опять! Вчера с Петей Щеголихиным встречи с тобой вспоминали.
- Я почитаю, Тань. Новых немного (много не выучу, а с листа разучилась), старых чуть-чуть, море моё позовём, если он сможет (так она называла Альбера Губайдуллина, который часто помогал ей в мелодекламации), под гитарку чего-нибудь. Как-нибудь так ненадолго. На час или чуть побольше. Я не люблю, когда долго. Мне кажется, что я у людей жизнь ворую... И ещё боюсь, что им скучно...
- Это, Наташ, все так говорят, а вдруг буду неинтересен, скучен, не нужен, а вот про «ворую жизнь» никто пока не сказал. Странное ощущение и мысль, я, получается, каждый своим уроком ворую жизнь у людей. Точно! Наташ, а ты не хочешь почитать любимое? И дать послушать, показать (мультик твой любимый, например). Я хочу, чтобы ты, как друзьям, свой мир приоткрыла. Как думаешь? И твое. Твое, конечно!
- Ага, подумаю. Давай, как-нибудь без жёсткой структуры и так, чтоб остановить можно было в любой момент без сожаления), но про уроки - это другое. Это ты даришь, Тань, тому, кто хочет, чтобы его одарили.
- Воруют у себя сами, кто тебя не слушает. Ты напиши потом, когда, какого числа тебе удобнее и в каком часу, чтобы лицеисты смогли (встречи с Наташей несколько раз проходили в Академическом лицее, где я работаю). Я бы твою-нашу фотосессию врубила на экран, и всё. Хочу начать не со слайдов, а с музыки сразу (до всяких приветствий). С Альбертом порепетируем. А потом уже поздороваемся. И закончить хочу уходом в музыкальное.

Наташин талант всегда был обременён грузом нездоровья. Однако она никогда не акцентировала внимания на том, что её мучают боли. Хотя и не скрывала: приходится сидеть на обезболивающих и проходить гормональную терапию.
Помню, как я навещала её в больнице. Очень у неё тогда был печальный период. Она жаловалась, что окна смотрят аккурат на морг. Её это очень угнетало. Мы с ней в этом похожи: зацикливаемся на подобных деталях. Сборник, который вышел спустя какое-то время, тоже был довольно мрачный, на мой взгляд. Ещё не забуду, когда Наташа попала в реанимацию. Как гром среди ясного неба… Я тогда очень напугалась. Когда её перевели в общую палату, мы нагрянули большой (для послереанимационных пациентов) компанией: я, Таня Таянова и музыкант Альберт Губайдуллин. Я принесла ей тёплое картофельное пюре, кормила с ложечки, а потом зашла строгая медсестра и сказала, чтобы мы не давали горячую еду — это опасно. И я напугалась ещё больше.
А про последнюю болезнь я вообще ничего не знала. И от этого мне очень горько. Почему? Зачем? Как так? Нет ответов на эти вопросы. Но они стоят в голове и не уходят.

Из нашей переписки ВК (19 сентября 2011)

Я:

Я тексты наизусть не смогла выучить твои. Но три, на всякий случай для читки выбрала. С заклаТками) кто вот только захочет слушать их по книжке... вопрос.
Я верю, что все , кто туда придет, придут именно тебя послушать. А так как ты будешь читать стихи, то это уже супер и все хорошо сложится. без всяких особых приветствий и шарканий.
Ну разве что только поклон лаборатории («лаборатория литературоведческих исследований»), что на ее базе и т.д...)))
Удачи тебе большой!!!

НАТАША:

Спасибо, Танюш. А читаешь ты потрясно, гораздо лучше меня. Мне вот даже не верится, что это я могла такое написать, когда я слышу, как ты читаешь. Я тоже половину своих текстов наизусть не знаю. Поэт Быков сказал, мол, это неприлично стихотворцу своё знать)))

Прошло время. Я уже несколько лет принимала участие в полюбившемся мне фестивале «Видеостихия» и радовалась как ребёнок, когда получала такие сообщения от Наташи:

«Шейла, добрый день. Не знаю, питаете ли Вы слабость к дипломам, но мы питаем :) Посему — вот дипломы нашего фестиваля в количестве 3 штук. Благодарим Вас за участие, Вы умеете встряхнуть и зарядить пространство. Надеемся увидеть Ваше творчество (и творчество Ваших поклонников) на следующем фестивале!..»

В общем, мы продолжали общаться, иногда обменивались творческими новостями, я ей присылала свои новые работы, мы обсуждали возможности видеофестиваля, и вдруг…

И вдруг.

«С прискорбием сообщаем, что… что земной путь Натальи Леонидовны Карпичевой оборвался после тяжёлой болезни. Оборвался сегодня, 4 мая 2025 года».

Наташа, подожди, как это? Как же так? Но…

Но — «Слово останется. Только оно одно…» (Н.К.)

«Логос»

(Наташе Карпичевой)

Звезды в серебре…

Ворон прокричал

Горе на горе,

За горой — причал.

В поле лебеда,

Выйди за порог.

Небо не беда —

Приголубит Бог.

На ладью взойди,

Да из яви в навь…

Только, погоди! —

Нам стихи оставь,

Да прости нас всех!…

Тихо,

Не спеша,

Логос прорастет

Рифмой:

На-

та-

ша.

Я читала (тоже вслух) стихи Наташи в нашей деревне. Наша соседка — человек, по-русски говорящий плохо (читать вообще не может). Так вот, она встала и, когда я умолкла, попросила почитать ещё. Я спросила её: зачем ей? Человек русский язык почти не знает. Она сказала, что это звучит как что-то светлое и святое.
Это пожилая женщина за семьдесят, которую в деревне у нас не слишком любят за её отстранённость. Она смотрела на Наташино фото и улыбалась. Сказала: «Эта искра понимает детей, а пишет для духов».

Для настоящего поэта 36,6 – стыдная температура. Он должен быть пламенем, тем, «кто пламенней всех». В груди носить «угль, пылающий огнем». Среди 4-х стихий огонь для Натальи наиболее значим. Почему догадаться нетрудно: самый жаркий, палящий, страстный, темпераментный, уничтожающий, как пожар, и сам всегда пребывающий в агонии.
Место, где можно отдохнуть от горения и вылечиться от ожогов – небо. Там периодически переводит дух и дыхание лирическая героиня, после обжигающих, ранящих прогулок по земле. Ей действительно очень больно пребывать в мире, ступать по нему, так же, как и падать с небес. И тем не менее полет необходим, даже если «в небо дверь заколочена и на стук отвечает лишь дрожью»
По большому счету, четыре планетарных элемента: вода, земля и небо (воздух), огонь, так часто упоминаемые в книге «Зима понарошку», гораздо менее прочны, жизнеобразующи, жизнеспособны и более условны и отвлеченны в её художественной планете, чем пятый элемент – Слово.

После окончания вуза Наташа осталась работать на кафедре литературы ХХ века. Нужно было где-то жить… Благодаря профкому студентов и преподавателей (председателем тогда был И. Н. Скуридин) и просьбам коллег по кафедре Наташе выделили маленькую комнатку в общежитии № 3. Требовалось создать уют, домашнюю атмосферу — так, по крайней мере, считала я, а моя Наташка, похоже, об этом и не думала. Я подключила свою подругу, очень добрую и отзывчивую женщину, мать троих детей. И вот в течение недели в комнате у Наташи уже стоял старенький, но рабочий холодильник, на полу лежал толстый шерстяной персидский ковер (чтобы было теплее), появилась и необходимая кухонная утварь…

Летом Наталья затеяла в своей комнатушке ремонт. Когда я однажды зашла к ней с овощами и фруктами из сада, то увидела на стене самодеятельную роспись: удивительно светлый, летний, солнечный сюжет с птицами и, кажется, бабочками… Наташа неплохо рисовала; видимо, они с сестрой летом над этой росписью и потрудились.

Совсем недавно у меня в голове всё соединилось: в стихах Наташи так много птиц и летающих людей, её лирические герои постоянно поднимаются над землей; те же птицы и крылья — в её рисунках… Видимо, моей девочке было настолько тяжело перемещаться по земле, когда боль сковывала движения, что душа рвалась ввысь, душа хотела летать… Крылатая ты моя, Наташенька…

Осенью 2011 года на «застольных беседах» (table talk) в клубе «9/1» была представлена книга Натальи «…когда я была большой». Мне захотелось тогда выучить одно стихотворение. Для меня всегда важно найти в сборнике хотя бы один созвучный мне текст, и я его нашла — стихотворение «А мне».
Литераторы же, в свою очередь, предложили к презентации следующей книги выучить по одному понравившемуся тексту Натальи (что оказалось весьма нетривиальной задачей). Забегая вперёд, скажу, что с этим вызовом, кроме меня, справится только Лев Ферштер.

Когда в мае 2025 года Игорь позвонил и сказал, что Наташа умерла, я долго, часа четыре, не меньше сидела и смотрела в абзаковское небо. По нему так же неспешно, как она выходила тогда в больничный коридор из палаты и потом возвращалась в нее, держа подаренного мной клоуна в руке, плыли облака. И как бы они ни меняли форму, как бы ни рассеивались, как бы ни исчезали насовсем, я все время видела, находила, чувствовала в них ту первую улыбку Наташи. Она и сейчас в моей памяти так улыбается.
Вот только чтобы точно определить это легкое движение губ, надо быть поэтом, умеющим, как она, доставать потаенное и еле уловимое из неведения и абсолютной немоты.

PS
В детстве моей самой любимой игрушкой был клоун. Олег Попов, кажется, стал прообразом этой игрушки. И тогда (год не помню), когда Наташа лежала в больнице, схватив дома первое, что попалось на глаза, чтобы везти ей, я на самом деле взяла то, что будет потом довольно долго между нами. Искренность. Говорить, писать, делать друг для друга что-то самое главное из таимого, из глубины, из самой первой и единственной правды.

А потом мы очень сблизились. Я была наподобие «старшего товарища». Но Наташа всё равно оставалась загадочной и непостижимой для моего обыкновенного среднестатистического склада ума, характера... Четвертый и пятый мой курс мы с Наташей жили с двумя сестричками-погодками (первокурсницы «испарились», а комната была рассчитана на четверых). Это были прямо годы «домашнего уюта»: в комнате всегда чисто, уютно, готов обед и никаких внезапностей типа толпы непрошеных гостей, гулянок до утра и прочих атрибутов совместного проживания совершенно разных людей в одной отдельно взятой комнате общежития… Мы были дружны, и нам было хорошо вместе.

Наташа занимала нижний ярус двухъярусной общежитской кровати (две железные кровати с панцирными сетками были поставлены одна на другую для экономии пространства). Я помню её сидящей в углу кровати, в руках ВСЕГДА толстая тетрадь и ручка — она всегда была в творческом процессе, она писала стихи. В комнате была только одна тусклая лампочка, в углу кровати в общем-то темно, но Наташа всегда писала, погруженная в себя, и не замечала таких неудобств. А какие у неё были детские ладошки…

Юрий Ильясов вёл «Мечту», и в первом наборе у него была малышка Настя Ващенко. Про Карпичеву там знали все: Юрий Фёдорович часто про неё рассказывал. И вот мы приходим на «взрослое» заседание, и Настя тоже — её бабушка не успела забрать, она часто с нами ходила рисовать.
Говорю: «Это Наташа Карпичева». Настя в пышном платьице, светлые косички, глазищи кукольные: «Правда? Настоящая? А потрогать можно?» Наташа смеётся, приседает перед ней и берёт её за руку. Настя выносит вердикт: «Вполне себе человеческая, классно!» Оказалось, она думала, что Наташа должна светиться, как фея из мультика. Шесть лет дитю.

Забавно вспоминать, но мы с Натали когда-то организовали «Партию посылающих на фиг». Название Наташино. И устав она сочинила, и символику нарисовала (не сохранилась, увы).

Уж не помню, кого мы там собирались посылать на фиг, но с завидной регулярностью собирались у меня дома узким кругом членов партии — по совместительству моих подруг-филологов. Пили чай, ели вкусности. На лидере (Наташке) неизменно был красный галстук. Составлялся протокол заседания. Вносились предложения, ставились на голосование. Наверное, наше советское детство в нас говорило. Пожизненные октябрята, мы хотели снова почувствовать единение под знамёнами общей идеи. Но в отличие от детства — не социально ориентированной, а гуманитарно-филологической.

Знакомство с Наташей у меня началось задолго до личной встречи — в литературном кружке в родном для нас с ней Брединском районе. Мне, тогда еще школьнику, показывали ее стихотворения, как «учебное пособие» по стихосложению. И ставили в пример, конечно. Позднее, в общежитии при Магнитогорским госуниверситете, меня заселили в комнату, в которой обои от плинтуса до потолка были исписаны цитатами из русской классики, языковыми шарадами, филологическими шутками. Как выяснилось, в этой комнате пять лет жила Наташа со своими однокурсницами. И только на первом курсе состоялось личное знакомство. Признаться, я представлял ее немного иначе. Стихи рисовали образ автора-провокатора, автора-шутника, а в реальности это был скромный, улыбчивый, вдумчивый человек. В личной библиотеке у меня несколько ее книг, но больше всего запомнился «Обитаемый остров». Не спрашивайте - почему? Сам не знаю.

С Наташечкой Карпичевой мы знакомы словно целую вечность, потому что я даже не помню день нашего знакомства в Центральной библиотеке (Наташу перевели к нам работать из «Люгаринки» в 2020 году). Вначале Наталья казалась мне закрытым человеком, но с каждым днём она раскрывалась все больше и больше. Мой «нежный цветочек» оказалась очень тактильной подругой, которая всегда была готова поддержать, позаботиться, посоветовать, обнять. Она любила юмор и часто улыбалась, ее шутки были острые, сатирические, наполненные глубоким смыслом. Наталью часто можно было увидеть в задумчивом состоянии, она могла внимательно выслушать проблемы каждого и дать нужный, но не лишенный юмора совет, а после сказать: «Аленушка, ну я же говорила».

Согласитесь вы или нет, но я считаю, что Наталья Карпичева является самой яркой звездой в нашей локальной системе небесных поэтических тел (тех, кого я знаю, да и многих, кого не знаю). Звездой, чей свет перекрывает мерцание большинства сияющих и просто поблескивающих на известном нам творческом небосклоне — очевидно и основательно.
Хотя не будем делить, ибо поэт Карпичева имеет свой личный высокий пьедестал. Поэзия Наташи отличается от массы творящего большинства своей «настоящностью», качественностью и притягательностью, не глядя обходя проблемы местечкового толка: неудержимую графоманиачность, унылый строй и сермяжный пафос глубинки. При этом она обладает всеми признаками настоящей литературы, поскольку литературное мышление Наташи широко, глубоко и насыщенно, и самым выгодным образом раскрывается в её поэзии. Воплощается всё её богатство в совершенной форме стиха, достигшей в настоящее время абсолюта.
Обобщая, я определю поэзию Натальи Карпичевой так, как вижу и люблю её я: гениальная душа и нежное сердце неумирающе живой, прекрасной женщины, заключённые в оболочку поэтических строк. Творчество её стоит читать: например, заглянуть в её «Живой журнал» или заиметь книгу из рук самого творца. Ведь Наташа, словно солнце её одноимённого стихотворения, осеняет читателя теплом и светом; она — подпитка живым. Всегда радостно прикоснуться к уникальному явлению её, дабы снова почувствовать себя живее и полнее, чем ты был до.

Наташа — как мерцающий волшебный свет. Для меня это человек невероятной и непостижимой глубины. Я не знала другой такой личности: она была выше земного банального уровня, при этом всё понимая о «сути бытия» и природе людей.
Каждая встреча с ней несла «радость общения» и «эстетику момента» — это всё про неё. В ней было редкое для наших дней качество — Внутренний Аристократизм. И всё это в полной мере отразилось в её стихах.

— Ты сказала, что с детства знала, что ты поэт. Или с детства шла к этому?

— Да, с детства шла к этому. У меня была библиотека… Это была не моя библиотека — папина, которую он собирал с молодости всю свою жизнь. И так получилось, что я была основным её читателем. И какие-то такие книжки, которые в принципе дети не читают, допустим, Бродского, я читала в 9-10 лет. Хотя мне было не очень понятно, о чём это, тайнопись меня увлекала. И я не ставила книжку на полку, пыталась продираться сквозь эти смыслы. Писать я хотела уже тогда, а получалось как получалось.

— Когда начала?

— Сложно сказать, когда начала писать. Осознанно лет в десять, когда я понимала, что это не баловство, не обычный интерес к творчеству, который бывает у детей, когда им всё интересно, когда всё переворачиваешь, фантазируешь. Это какой-то другой этап — когда отгораживаешься от всего пространства, создаёшь себе какое-то собственное пространство и никого туда не пускаешь.

— Когда свои стихи начала читать и тебя стали представлять как поэта?

— Я и сейчас их не могу читать. Это было очень-очень поздно, уже в Магнитогорске, когда я училась в университете. И это, наверное, было не на первых курсах, может, на пятом.

Есть какие-то обязательные вехи, которые ты должна проходить. То есть тебя должно признать некое профессиональное сообщество, или которое тебе представляется профессиональным. Ты должен получить какие-то отзывы. Ты должен пройти через печать — не через какую-то такую самиздатовскую, а именно профессиональную — журналы литературные. Нужна какая-то профессиональная среда. Это момент саморегистрации, что ты можешь начать о себе думать как о человеке, для которого это не хобби.

— Правильно я помню, что ты была самым молодым поэтом, вступившим в Союз писателей России в Челябинской области?

— Потом этот рекорд побили. Но это было не рано — в 22-23. Это много. Это вообще уже много. Я же имею дело с пишущими людьми, даже когда не очень хочу, но так получается, что всё равно они оказываются в поле зрения. Это люди взрослые. А дети в 5-6 лет высказывают такие мысли, до которых взрослые доходят в 60! Поэтому 22 – это какая-то суперзрелость. Для меня это не было рано.

Из статьи «Живые слова Натальи Карпичевой»

17 апреля 2008 года, четверг. Потом таких четвергов будет много. Но в тот день в библиотеке проходили Люгаринские чтения, посвященные 100-летию со дня рождения поэта, первостроителя Магнитки Михаила Люгарина. Были приглашены гости из Белорецка, южных районов Челябинской области, библиотекари Магнитогорска. Среди приглашенных — и заслуженный работник культуры России Владислав Аристов, и члены Союза писателей РФ: поэты Александр Павлов и Сергей Рыков, прозаик Анатолий Тюменев. Были приглашены и преподаватели МаГУ, работающие в Лаборатории литературоведческих исследований: к. ф. н. Татьяна Таянова и поэт Наталья Карпичева. Наталья Леонидовна не была среди выступавших, но внимательно вбирала информацию. Первое знакомство скорее было «фотографичным». А день был для Магнитогорска знаменательный: из Москвы артисты драмтеатра привезли «Золотую маску». Для Натальи же Карпичевой это было знакомство с библиотекой (филиал №6 имени Михаила Люгарина), в которой ей предстоит впоследствии осуществить многое.

По календарю это воскресенье, скорее всего обычное, как предыдущие, без оглядки во вчерашнее. Но если взамен ты видишь «окна, плывущие мимо кита, выскользнувшего из кавычек» (и последнее важно, поскольку многое в нашем бытии «закавычено»), и «пространственность» оказывается «привитой привычкой», из которой непросто выскользнуть; и если «седьмое утро» тоже окажется в том потоке «привычек», то его следует предать «прожиганию»… И, чую, автор не испытывает ни жалости, ни сожаления… К тому же «седьмое утро» может быть случайным пробуждением на уровне не «облачного перламутра с редкими птицами», тем паче без ссылки на «северные глаза», а непредвиденной реальностью — и ты в ней как на ладони.

Однажды я проснулся (не утром) в идеальном безлюдии глухой казахской полупустыни. Когда я открыл глаза, я ничего не увидел: ни неба, бесконечно высокого и пустого, ни солончаков с отсутствующими горизонтами. И оказался я здесь по воле моего друга-романтика для обретения «нормальной апатичности». У Н. К. в «Седьмом утре» остаёшься «один на один — один на полтора — с лихвою»; в полупустыне я был меньше чем «один на один», но «алаверды» состоялось.