Воспоминания

— Терпеть не могу эту поэзию! — сказала я. С этих слов началось наше знакомство с Наташей. Конечно, я знала, что она пишет, но фраза вырвалась непроизвольно.

Коллеги сделали большие глаза, и я поняла, что наговорила лишнего. Я извинилась, а Наташа лишь улыбнулась своей особенной, невероятно искренней и умиротворяющей улыбкой. Такой я не встречала больше никогда. Это был тёплый августовский день 2018 года. Мы готовили большой поэтический вечер в парке, где нужно было читать стихи любимого автора. Лил дождь, а мы смеялись, декламировали и слушали песни на стихи Есенина.

Позже, благодаря Наташе, я открыла для себя «Видеостихию». Каждый год, с нетерпением ожидая окончания приёма заявок фестиваля, я забегала к ней в кабинет: «Ну что? Есть?!» Она улыбалась своей особенной улыбкой и отвечала: «Да! Причём очень хорошие работы! Вот, посмотри, из Уфы прекрасный ролик прислали».

Нас познакомил мой брат, который рассказывал о Наташе как о поэте. Увидев её на кухне общежития, я даже расстроилась: вдруг к ней прямо сейчас приходят стихи, а она вынуждена возиться с кастрюлей и улыбаться приятелю с его сестрой…

Улыбка её не была дежурной — она была совершенно особенной: Наташа будто издалека, из неведомых глубин всматривалась в действительность, примечала новую комбинацию жизни и радовалась открытию.

Позже я узнала: она преодолевает толщи боли, чтобы ходить по земле. Будто Русалочка Андерсена.

Но у Наташи оставался Голос — её стихи! Потом и вовсе стало понятно, что жестокая сказка не про неё — она попала в свою видеостихию и будто нашла панацею.

Будто. Все надежды и предположения перечеркнула смерть.

Нам остались стихи. В них ныряешь, силишься уйти на глубину, боишься, что не хватит воздуха до конца строки, цепляешься за неологизмы, начинаешь паниковать из-за своей ограниченности. И вдруг слышишь голос Наташи — освобождаешься от всего и плывёшь. Она рядом. Но так, что по прочтении — соль.

1.04.2017

Кажется, с Игорем я познакомилась позже, чем с Наташей, или нет, наоборот? В любом случае, формула «Игорь+Наташа» в случае их пары оказалась тем редким случаем единого целого, которое на два уже никогда не распадётся. И при этом естественном единстве каждый из них умудрялся оставаться собой, не уменьшаясь и не растворяясь друг в друге. Жаль только, что Игорь, безусловно признавая поэтический талант Наташи, перестал писать стихи. В быту Игорь излучал спокойствие, а Наташа позволяла себя быть дитем, забавным и немного капризным.

Игорь называл Наташу камертоном, и мне кажется, что это определение выходило за рамки их творческого тандема, а Наташа была камертоном для настройки всей их жизни, каждого мгновения.

В «КНИГЕ РЫБ» в стихах «по осени» и «лесничее (близкой зимой)» в случае, когда «и больше ничего не понимать», «стихи уходят белыми шагами», и в случае, когда «и реки впадают в кому, тают стихи во рту»; последняя строка первого стиха – «ничто не лично, сяпала калуша»; последняя строка второго стиха – «птица любви последней, её неясыть». Так оно и есть: слова безродные, безвидные, типа «сяпала калуша», так и не обретя смысла, «уходят белыми шагами” и исчезают за горизонтами поэтики; слова о “неясыти” “последней любви”” тают во рту”, источая аромат стихо-со-творения, в коем так свободно и сокровенно странствовали душа и дух поэта Н.К.

Аннушка… Наташа очень любила это имя. И стихотворений о ней много. Но эта Аннушка — не я, как некоторые думали. Так звали Наташину маму. Эта любовь к маме частично перенеслась и на меня. «Книгу рыб» Натали вручила мне с подписью: «Моей любимой Аннушке на память и на все другие случаи».
Когда Наташа сообщила мне о том, что её мамы не стало, я как-то поверхностно среагировала. Это я сейчас понимаю. На тот момент мало я сталкивалась с уходом близких. Какие-то дежурные фразы промолвила. Растерялась как-то. А для моей подруги это было… По стихам её понятно, как это было.
Теперь вот думаю: словно ещё одного ангела-хранителя обрела она в лице Аннушки. Который длил — насколько мог — срок её пребывания в этом мире.

Стихотворение спецназначения. Его игрушечная цель – спутать карты и намести снега насчёт «образа поэта» (смотреть Т. 2.: Аналитика: Тестирование вслепую). Игрушечную цель предлагаю считать частично достигнутой. Почти все, кто высказался (выписался), предположили, что автор подборки – 45-летний мужик.
В нём, пожалуй(ста), один образ. Им всё и шито – т.е. «шито белым снегом». И летящие «пресветлые коровы» – инкарнация снега. Да и вообще текст мне чудится белобуддистским (предбожественным). Даже Бродский (даже!) или Пушкин (куда же без него?), и даже (о боже!) манящее и жестокое, как прекрасное далёко, божественное эхо Бутусова и саксофона, и вся незамысловатая поколенческая рефлексия 45-летнего мужика – это шум за стеной, но уже не за тарковской, за картонской…

Их, Наташиных книжек, после той встречи 2010 года было издано еще пять. Три случились до нашего знакомства. Итого — восемь. Все это время стихи для Наташи оставались безусловно личной историей. Хотя я часто узнавал в них мотивы наших с ней диалогов. В стихах Наташа говорила исключительно с Богом, даже если населяла свои тексты похожими на людей персонажами. Всю ее жизнь Наташу преследовали болезни, и стихи она писала, находясь фактически на границе жизни и смерти. На этой границе не существует лукавства и красивых реверансов стиля. К тому же вдохновенную филологию Наташи вообще не с чем сравнить.
Начиная с четвертой книги («…Когда я была большой»), поэзия Наташи стала напоминать исповедь и молитву своим неповторимым сквозным почерком и приглашением присутствовать при этом таинстве всех, кто ищет подлинной чистоты. По этой причине мне пришлось завязать с собственным стихотворчеством, дабы не осквернять разговора человека и Создателя (в исполнении Наташи) детерминизмом своей «сюжетной» лирики.
Восьмая книга стихов Наташи «Электрум» — последнее слово, сказанное Наташей в сторону Бога… Слово, после которого наступает безмолвие, абсолютная тишина. В древности из природного сплава золота и серебра (электрума) делали монеты, и в метафоре Наташи золото (молчание) и серебро (слово) создают монету, которой оплачивается человеческая жизнь. Дальше ехать «и некуда, и нельзя».

Но как она читала! Неспешность, темп выпадения из времени, строгая дозированность эмоций, ритм думания вслух, обнажённость мышления, ощущение рождения мысли здесь и сейчас. При этом было странное чувство, будто она читает уже давно написанное, высказанное еще до нее, не ею. Это ощущение подключенности, как будто перед тобой проводник, который транслирует диктуемое.

Бог, вера в Него, почти не обсуждались нами в личных разговорах, но Наташа, с тех пор как ее творчество стало взрослым (думаю, начиная с книги «Когда я была большой»), все время о Нем писала, в строчках и между строк видно, что она Им дышит, как небом - самим Богом. И что не только место дыхания, но и главное место проживания ее — не здесь, а там, поблизости от Него.

В Наташиной интонации никогда не было неуверенности. Вообще в общении с нею очень трудно вспомнить сейчас такую краску, такое ее состояние. Думаю, она всегда жила так, как верила, и тем, во что верила, никогда не переходя на сторону компромисса, не подстраиваясь под то, что неблизко, неинтересно, неглубоко, пусто. И всегда, и везде искала глубины, не боялась в нее и смотреть, и нырять. Это касается не только искусства, науки, работы, но и отношений. Потрясающая честность с собой и другими и равенство самой себе во всех обстоятельствах.

В «Этюдах и ноктюрнах» смертное смыкается как смотрины смыслов, исчезающих в бессмысленности небытия, в «чёрной дыре» несмиренного сознания… «не сладко, но со вкусом умирать» — «дышать и это тоже умирание» — «и намоленный воздух всё ниже, всё реже уже, до востребования, до смерти» — «если кто-то из нас умрёт, только тот, кто неумираем» — «смертью переболев» — «и жизнь и смерть — богачки и банкротки» — «меряешь только одною живою смертью» — «вид из окна не больше смерти». Увы, умирать со вкусом не пришлось: смерть, прощание, погребение, поминание, истовые скорби, могила как скит, в коем сокрылась, казалось, живая скиталица души и духа. И наши последующие посмертные посылы к ней — «чтобы безмолвия не сотворить еси нам…» — тоже исчезают в «чёрной дыре» небытия… Ныне она там…

Меня всегда поражала способность Натальи Карпичевой притягивать к себе талантливых, интересных людей. В гостях у неё в библиотеке им. М. Люгарина были, например, челябинцы - культуртрегер и книгоиздатель Марина Волкова, поэты Виталий Кальпиди и Янис Грантс. В свою очередь они не раз приглашали Наташу на челябинские литературные встречи. В архиве библиотеки сохранилась также видеозапись её интервью с бывшим главным режиссёром Магнитогорского драмтеатра Максимом Кальсиным. Есть также фото, сделанные во время бесед Наташи с актёрами магнитогорского театра. В личных беседах со мной она не раз говорила о том, как легко и интересно работать с актерами Андреем Майоровым и Марией Мавриной, о профессионализме и увлечённости Владимира Богданова и Марины Крюковой в работе над фильмами, которые создавались в содружестве с режиссёром Игорем Гончаровым.
Будучи талантливым человеком, Наталья чувствовала и уважала талант других людей, способствовала популяризации их творчества в среде читателей и зрителей.
Наталья Карпичева была из тех, кто умел создавать свою собственную Вселенную, существовать в ней среди ярких и талантливых людей. Такой она и осталась в нашей памяти.

В этом году летом неожиданно попала на море. Выяснилось, что «неожиданное» море столь же прекрасно, как и ожидаемое. Оно баюкает на мягких теплых волнах, как в колыбели. И та же, что в колыбели, первозданная пустота в голове, то же ощущение радости и беззаботности. И эта встреча с морем неожиданно или ожидаемо отзывалась во мне именно стихами Наташи Карпичевой. В этом году я чаще обращаюсь к ним – наверное, скучаю...

Помните: «здравствуй, море мое»... «рыбья нежность» бросает якорь в твоём порту этим летом»... «море мое» озвучивало мое невысказанное блаженство. Того, кто «наглотался словами и до немоты охрип», лечит «абсолютная, невысказанная вода», где «рыбы дышат прохладным светом, закрыв глаза» и «в самом небе воды открыта вся птицесть рыб»... И так хорошо, что «не в сказке и не сказать», и «вся окрестная благодать остается с тобой» навсегда...

Память озвучивает мне эти строчки голосом Наташи – как в «Видеостихии».

Она имела такую потенцию (на мой взгляд), как некая уральская Цветаева. И она не реализовала ее. Не реализовала из-за того, как складывалась сама ее жизнь. Это осознание ею себя женщиной (созданной для мужчины), занятия другими вещами, вроде фестиваля видеопоэзии «Видеостихия» и прочее земное, что уменьшало ее страдания (не считая болезней, которые как раз давали ей нужный уровень страдания), — всё это отнимало у ее творчества потенцию…

Ей не хватило цветаевского страдания. И она понимала это. В поэзии она ехала на полной скорости. Но куда ехать дальше-то, если некуда ехать. Страдания не хватило, поэтому началось техническое словотворчество (то, что я не сильно приемлю).

Однажды был такой случай после одного из наших заседаний СРП. Помню, мы все вышли на улицу и сели на лавочку у музучилища (библиотека «Люгаринка» уже закрывалась) — как раз был день рождения у Льва Ферштера. А на том заседании последним выступающим была Наташа и читала свои стихи (из книги «…когда я была большой»). Это был то ли 2010, то ли 2011 год. Многие, помню, тогда удивлялись ее стихам, но, по-моему, никто ничего в этих стихах не понял.

Ну так вот: сидим на лавочке, отмечаем день рождения Ферштера, а поэт Николай Якшин ко мне подходит и шепчет на ухо: «Слушай, Володя, мне кажется, Наташка сходит с ума».

Думаю, что техническим строением словотворчества можно заниматься бесконечно, но ей нужна была цветаевская простота, как мне кажется. У нее все для этого было: и болезнь ей давалась для этого, она заставляла ее… но все же не хватило страдания и простоты. Тем не менее мы бесконечно любим Наташу… любим такой, какая она в итоге для нас осталась.

Как быть? Прочитать — и забыть, перечитать — и не вспомнить, отречься от прочитанного-перечитанного и всё же вернуться к отдельным словам, не имеющим склонности к суициду. Ведь строка о бессмертии не обезличена, ибо «всюду жизнь», и в ней следует как-то удержаться, хотя бы на ногах — «земля-то поперёк высоты лежит».

И я захлебнулся этим «новым чувством» бесстрашного безумия, когда «воздух, вокруг которого не обойдёшь, скручен и вычищен не пространства для». Знакомые, пережитые слова, но здесь, в «новом чувстве», они раскачивают твоё сознание — повторюсь — бесстрашным безумием… И я пытаюсь представить, что произошло с поэтом, ибо она и есть «драматург, который курит в своей непроветриваемой голове». И я решил ещё раз прочитать и забыть, ибо «новое чувство» может оказаться совсем не чувством, а бегством в мнимое бессмертие, когда «всюду жизнь». Но слышу сигналы тревоги.

В её текстах слово равно мысли. В уравнении стихотворения оно – и данное, и искомое, оно – и вопрос, и ответ. Её поэзия – поэзия интеллекта, в этом смысле ей близки Бродский и Пастернак, Тарковский и Заболоцкий, каждый по-своему пережившие философскую интоксикацию.
Теснота, плотность, густота, частота, сгущение образов, слов, мыслей, их разнообразные повторы, которые усиливают данный эффект. Такое ощущение, что поэт, творя поэтический мир, строит единственно возможный фундамент, на котором можно как-то выжить среди то волн, то огня. Создаёт нечто весомое и незыблемое в безопорном мире, что-то, в чём, как в «железобетоне» можно хотя бы на время укрыться, если не спастись.
У Натальи нет чистой любовной лирики, вообще нет жанровой чистоты. Зато есть сгущение-пульсация философской мысли в каждом отрезке текста. Она перевешивает непосредственные переживания, спонтанные откровения, бессознательные открытия, иррациональную интуитивность. Наталья сторонник обдуманных чувств, сознательных поступков и слов. Она поэт выношенных откровений. Даже переживая вспышку стихийности, её лирическая героиня или уже обдумывает её или готовится дать ей оценку.

Едва успеваю вглядеться в стихи Наташи, как в меня начинают бить молнии отдельных строк: «жить-то как хочется, гос-по-ди», «яблоки, облаки – словно не умирать», «а почему мы получили «смотрено»? (и кем?)», «еще немного вариаций рая, и до Его востребования», «искомый – иском». Потом, все-таки вглядываюсь в стихи сборника пристальней и вижу… ба! Пушкин, Лермонтов, Ахматова и Тарковский. Не прямо, конечно – не в виде цитирования, но очень накоротке, как то, с чем живешь постоянно, во сне и наяву. Все старые (и вечные) русские знакомцы, они здесь: «из тени в свет перелетая», «и скучно, и грустно», и «когда б вы знали из какого сора», и «печаль моя светла»… Разлитое везде в русской классической поэзии очень личное, интимное общение с Богом и Его миром, – вот что переполняет Наташины стихи.

Одновременно стихи Наташи похожи, как ни странно, на черно-белое оттепельное советское кино (хотя чего там странного? – Дух Святой дышит, где захочет), – это и задает ощущение своего, родного, нашего. Там еще много чего есть, в этих стихах, естественно, но вот это – пронзает. И хочется читать, и читать, узнавать, вспоминать и охать от замершего под ложечкой дыхания в момент невесомости на качелях во дворе своего раннего детства… Прямо как в этих стихах: «И пока еще не зарос, Бог тебя в родничок целует, как в последний раз, навсегда».

В рамках публикаций стихов Наташи Карпичевой, как представителя Уральской поэтической школы (УПШ), в коллективных сборниках и антологиях, Наталья ответила на ряд вопросов (от составителей проекта «Русская поэтическая речь») по ее культурным предпочтениям.

1. Поэты, оказавшие на Вас наиболее сильное впечатление как на читателя. Чья манера письма повлияла на Ваш стиль, на Вашу манеру письма, сюжеты, темы, образы?
Наташа: И. Бродский, В. Хлебников, А. Тарковский. Открывала их и дорастала именно в такой последовательности: Бродского – в детстве, Тарковского – около года назад и после 15 лет счастливого, но окончательного филологического прошлого.

2. Прозаические произведения, оказавшие влияние на становление Вашей личности.
Наташа: Р. Гари «Чародеи», «Жизнь впереди», «Пляска Чингиз-Хаима», Г. Бёлль «Глазами клоуна», Ницше «Так говорил Заратустра», Х. Мураками «Охота на овец», Г. Гарсиа Маркес «Сто лет одиночества», А.П. Чехов – весь.

3. Кого из художников Вы боготворите (любите, чьим работам удивляетесь)?
Наташа: Винсент Ван Гог, Ив Танги, Аруш Воцмуш, Елена Кононенко

4. Какие композиторы и какая музыка близка Вам?
Наташа: Иоганн Себастьян Бах и Пол Маккартни, классика и рок-н-ролл со всеми их входящими и исходящими вызовами

5. Фильмы, потрясшие Вас в разные годы Вашей жизни.
Наташа: И. Туманян «Когда я стану великаном», С. Ростоцкий «Белый Бим Чёрное ухо», Ю. Норштейн «Сказка сказок», С. Соловьёв «Сто дней после детства», А. Тарковский «Зеркало», Э. Кустурица «Жизнь как чудо», Д. Джармуш «Мертвец», фильмы Жака-Ива Кусто, А. Г. Иньярриту «Вавилон»

«Знаете, мне было стыдно признаться, но, когда Татьяна Таянова сказала, что читала стихи Наташи по пять раз, чтобы понять их, я подумала: значит, и со мной всё в порядке. Наталья подарила мне «Книгу рыб» несколько недель назад, и я не смогла понять её… Но сейчас, когда вы, Наталья, сами читаете свои стихи, передаёте нам своё авторское послание, я понимаю их с первого раза. Удивительно. Я всегда считала, что люблю только ясные, понятные стихи — например, как у Пушкина. Но сегодня, Наталья, Вы смогли меня переубедить. Авторское чтение действительно очень много значит. Спасибо Вам! И вам, Альберт, спасибо за музыкальное сопровождение, которое стало частью стихотворений Наташи».

Таких «неземных» людей, как Наташа Карпичева, очень мало приходит в наш мир. Они приходят дарить свет, напоминать о самом главном. Как камертон, настраивают человеческие души, задают помыслам высоту и чистоту, учат верности таланту. А уходя, никогда не оставляют пустоту...
Наташин бесценный дар нам – ее поэтическое наследие. Невероятный мир, тайны которого нам предстоит разгадывать, но, кажется, никогда не постичь до конца. Остаются и созданный Наташей и Игорем центр «Век», кинофестивали, удивительные открытия видеопоэзии, которая благодаря «Видеостихии» обретает осмысление как новый вид искусства.
...Близится церемония подведения итогов моего любимого фестиваля – первая без участия Наташи. Жду ее с волнением, трепетом и снова ощущаю невосполнимость утраты. Но, без сомнений, «Видеостихия» теперь живет под незримым покровительством своей создательницы. И в память о ней. Добрый след продолжается на земле, сквозь печаль пробивается свет надежды.

В минувшем году в российской словесности, в поэзии, появилась строка: «Русский язык ворочается в русском небе». Появилась дважды в стихотворении Н. К. под, казалось бы, неподобающим названиием — «Ещё цветочки». Первый раз — «не помещаясь под детское одеяло», второй — потому что «звёзды считают» и они «слетают». Я бы не отнёс подобное к игре парадоксов, которой автор не чурается, добиваясь удивительных словообразов для неведомых читателю сущностей и понятий… Да будет сие так…

Но я о СТРОКЕ, о её несомненно провокативной национальной суверенности, вложенной в понятие-определение «русское небо». Мы осознаём, что оно даже не метафорично, и в этом плане его можно оспорить и даже не принять… Но когда в нём начинает «ворочаться русский язык», вспоминайте небесную поэзию Пушкина и Лермонтова («В небесах торжественно и чудно, спит земля в сияньи голубом»), Есенина и Рубцова («Ранних звёзд мерцание»), Фета и Заболоцкого («Пунцовое солнце висело в длину, и весело было не мне одному»), Анненского и Маяковского (о звёздах, которые зажигают те, кому это нужно). Вспоминайте народные русские песни поднебесного звучания; вспоминайте молитвенные песнопения церковно-монастырских хоров от Крыма до Соловецких островов, от Валаама до маяка на мысе Дежнёва…

Но вернёмся к строке, к её совсем не эпическому слогу. К слову, которое скорее из лексикона для тяжеловесных, массивных понятий — они, как правило, «ворочаются» в замкнутых контурах. Но не наш русский язык: многослойный, гибкий, живучий в самых запутанных состояниях; язык трудяг и поэтов, стариков и детей, язык более земной, нежели небесный. В небесах ему тесно — вот он и «ворочается».

И последнее, хотя с него начинается стихотворение: о «цветочках» так говорят, не сомневаясь в «ягодках» впереди. Это о грядущем русском языке, о его нарастающей мессийности в общении не только разноязычных народов, но и обычных людей, человека с человеком: «когда ты идёшь выносить вести, взвешивать север, вынашивать юго-запад».

И самое последнее: думаю, этой строкой автор войдёт в анналы русской словесности…

Да, Наталья создает любовную лирику, но каждым своим отправленным и неотправленным любовным посланием она подводит итог и собственной жизни, и жизни двоих, и мира в целом, словно создает и смотрит (одновременно!) «последний фильм» – без отрыва, не отводя глаз и сердца, – до последнего слова «конец»:

Теперь сижу, как большой, – под ноль в нулевой ничьей,
Вычеркнутый и чёрный, – как тень, донельзя, до нет.
И мы банкроты ночей, но будет казнён казначей,
И тает луны на нёбе отравленный леденец,
И ты во мне хлюпаешь дверью, так и не вернув ключей.
.................................................................
Такое другое кино. Конец фильма. Конец.

Лаконизм, определенность, четкость, формульность, предельная концентрация смысла в ее афоризмах неизменно отмечены черно-белым юмором, вернее, печально окончательным, ранимо-беспомощным полусерьезом.
Этот смех – внутрь и, во-первых, над собой. Даже общаясь с самым дорогим своим человеком, героиня говорит словно в себя. Стихи уходящие, уводящие, живущие и говорящие вовнутрь, а не наружу. «Я сказал, что вся эта боль – цветочки, и вот она отцвела и теперь застряла в трахее такой барбарисиной». Думаю, основные строки Карпичевой написаны в поисках идеального молчания, понятости помимо слов.

Наташа — редкий человек на нашей земле, владеющий божественным языком. Это не только система понятий, не речь, не мелодика, не ритм. Это всё перечисленное, но и нечто большее. Всё названное сплавляется в одно смыслом и содержанием. Её стихотворения — прямая речь. Но это божественная, изначальная речь: слова сплетаются и пересекаются, отбивая рифмами ритм, как музыка; живые слова свободно играют смыслом, как будто переливаясь: в утверждении одного порождаются новые смыслы, не теряя утверждённого.
Это божественный монолог, в котором единицы — не слова, а смысловые идеи, которые, передавая суть, озаряют новыми идеями. Такова, кажется, речь небесных сфер, состоящая из всего, что человечество изобрело для самовыражения; при этом — с высочайшей плотностью смысла, но лёгкая, ясная и красивая. Строчки зачаровывают, поражают, вдохновляют и совершенно очаровывают. Откровение без пророчества, вечность и мгновение, гений без безумства. Сплетение парадоксов и прямая ясность, возможность и неизбежность, любовь и рок, сложное и простое, высокое и низкое в органичном единстве.
Как героиня русских сказок, как Василиса Премудрая (она же — Прекрасная), Наташа поражает мощью ума, глубиной чувства, силой слова. И так же она кротка, проста и мудра. И с чувством юмора — как признак нормальности. Как-то я ей сказал, что если идеи для творчества иссякнут, можно писать про русские сериалы. Она ответила, что для этого их смотреть надо.
Наташа создавала некий ореол благословенности в творческом мире города. С её уходом возникла незаполняемая пустота, ощущение, что всё стало слишком плохо: Бог разочаровался в людях и забрал её к себе, окончив благословенное время. Но остались стихотворения, напоминающие о мощи Наташиного дара. Они все великолепны. Но особенно мне нравится «Солнце».

Я помню: шла в нашем вузе, и навстречу мне — Наташа. Я про неё тогда знала. Пиетета никакого: я и она, обе авторы. Но на меня волна такой мощи хлынула, что я пошатнулась. От женщины, которую никогда не заметишь. Она сияла.
После мы видались время от времени. Она — холод камня, если тронешь её извне. Она сияла и чуяла каждого. Её первая любовь пережилась, а вторая осталась.

(к 40 дням с момента ухода поэта – статья в издании «Магнитогорский рабочий»)

Невыразимо трудно объять словами ее Вселенную. Но у каждого, кто соприкоснулся с этой большой творческой судьбой, остался свой свет памяти о ней. Этот свет, как одно из сокровищ души, хочется сберечь, нести с собой через годы. Как важное напоминание о том, что вопреки круговому бегу жизни, есть и другие, небытовые ее измерения, устремления духа – выше, глубже, шире, человечнее... Как счастливую возможность не забывать и себя настоящую, помнить и возвращаться к собственным «чистым истокам», черпать в них силу и смыслы.

В титрах фильмов, над которыми работал творческий дуэт Игоря Гончарова и Натальи Карпичевой, Наташа и названа камертоном.

Камертон задает «эталонную высоту» (это из определения) и никогда не изменяет этой высоте и строгой чистоте, уберегая от фальши. Она и в жизни, и в творчестве была для многих, вовлеченных в ее орбиту, таким камертоном. Наше знакомство произошло в декабре 2014 года благодаря историко-художественному фильму «Гидра» – тогда его создатели и актеры, занятые в картине, встретились с журналистами в стенах драмтеатра имени Пушкина. Как водится, по итогам встречи вышел газетный материал, довольно задорный, с описаниями всяческих приключений, которые случились во время съемок картины. Вскоре Наташа и Игорь обратились с просьбой информационно поддержать и другие их проекты, которые с тех пор стали значимой и радостной частью и моей работы. Радостная – та, которую выполняю с удовольствием, радостью и вдохновением.

А вдохновляли красивые идеи и не менее прекрасное их воплощение. С теплом вспоминаю проект социальной рекламы, с ностальгией – закрытые показы в Люгаринке, куда Игорь и Наташа призывали на обсуждение «черновых» вариантов своих фильмов тех, кому доверяют, к чьему мнению готовы прислушаться. Это были живой и непредвзятый взгляд, честные мнения, иногда – бурные дискуссии. Темами фильмов чаще всего были небезразличные каждому из нас история родного города, его промышленного гиганта и центров культуры, личности, сыгравшие роль в их становлении и развитии. Каждый из проектов авторы делали с большой любовью, перелопачивая и глубоко осмысливая огромный объем материала, с чувством собственной сопричастности к тому, о чем рассказывают, и ответственностью перед зрителями. А потому фильмы наполнены искренними и живыми человеческими чувствами.

Одним из важных проектов Гончарова и Карпичевой стала «Видеостихия». Сначала это был не фестиваль, который известен ныне по всей России и за рубежом, а эксперимент по соединению кино и поэзии, ведь оба вида искусства кровно близки этому творческому союзу. Первые ролики были сняты на стихи магнитогорцев Николая Якшина и Натальи Карпичевой. Начав эксперимент, авторы поняли, что итог работы здесь всегда не равен простой сумме стихотворения и видеоряда, что рождается нечто большее, новые смыслы. А значит, может статься, что видеопоэзия – не просто некий «новый формат», а рождающийся в нашем веке новый вид искусства.

Вскоре количество созданного киноматериала стало перерастать в новое качество, новый творческий уровень работы. Пришла идея организовать центр визуальной культуры при Объединении городских библиотек, а также создать архив киноработ авторов нашего города, сохранять его историческое и культурное наследие, обучать азам кинопрофессий молодежь.

Центр визуальной культуры «Век» рождался в 2016 году. Тогда проект в первый раз был заявлен на конкурс гранта главы города «Вдохновение» – средства были необходимы для приобретения кинооборудования и проведение открытого фестиваля видеопоэзии. Грант «Веку» тогда не дали, но все же копий члены жюри наломали – у идеи центра визуальной культуры было немало сторонников. Поэтому уже в следующем 2017 году соратники сердечно поздравляли Игоря Гончарова и Наталью Карпичеву, возглавившую ЦВК «Век» при ОГБ, с заслуженной победой.

Победа эта открыла дорогу как инновационному, ранее невиданному формату работы городских библиотек, так и масштабному международному фестивалю, участие в котором уже приняли авторы из десятков стран и сотен городов и сел России. «Видеостихия» стала одной из визитных карточек Магнитки, еще одним ее большим взлетом и важной частью культурной жизни. А стояла за этими достижениями огромная каждодневная, порой очень рутинная и не всегда заметная стороннему взгляду работа авторов и организаторов фестиваля.

Но почивать на лаврах было некогда: обширный материал «Видеостихии» – сотни, а потом и тысячи видеофильмов короткого формата, с точки зрения Карпичевой-литературоведа, требовал осмысления, систематизации, обобщения. К нему со строгой научной точки зрения подошли коллеги Натальи по ее прошлой профессии – филологи-преподаватели вузов, участие приняли и студенты, магистранты, аспиранты. Всероссийская научно-практическая конференция «Видеопоэзия как феномен современной поэтической, читательской и зрительской культуры» в рамках фестиваля «Видеостихия» стала проходить на базе Института гуманитарного образования МГТУ имени Носова, мероприятие привлекло деятельное внимание научной общественности Москвы, Екатеринбурга, Магнитогорска и других городов.

Крупным и значимым проектом, к тому же инклюзивным, стал в судьбе Магнитки и Международный конкурс-фестиваль социальных роликов «Твой взгляд @ Европа-Азия», завоевавший грант Фонда поддержки гражданских инициатив Южного Урала, – это случилось тоже во многом благодаря неустанной каждодневной работе тандема авторов и организаторов.

Нередко труд этот был связан с самопожертвованием – а именно с жертвованием времени и сил, которые могли бы предназначаться для собственного поэтического творчества. Но в одном из интервью Наталья призналась, что ее фестивальные детища для нее гораздо важнее.

«Сама Карпичева не предпринимает усилий для выхода своего творчества за границы личного референтного круга. Именно поэтому с Ее стихами, возможно, не все знакомы», – сетовал известный челябинский поэт, издатель, литературный критик Виталий Кальпиди, которого очень впечатляли Наташины поэтические опыты, оцениваемые им в контексте традиций русской поэзии и уральской поэтической школы.

Безусловно, со стихами Карпичевой знаком не столь уж широкий читательский круг. Но они, удивительно изысканные и невероятно «сложносочиненные», столь притягательные своей загадочной словесной и смысловой игрой, и есть «стихи не для всех». Порой они непостижимы, как продолжение высокой поэзии «чистого искусства», к которому не все готовы прикасаться благоговейно. Наташино поэтическое наследие, несомненно, еще ждет своей высокой оценки...

«Кто нам будет теперь писать такие ее стихи? Никто так не сможет», – эти слова и стихотворное посвящение, адресованные Наталье Карпичевой петербургской поэтессой Шейлой Алекс, горько и риторически прозвучали на церемонии прощания. Мы провожали Наташу ясным, светлым майским днем под нежное благоухание белоснежных яблонь, черемух и сирени. В тот день и в траурном зале было много белых цветов. И думалось тогда, что возвышенно-небесного было в этой так рано окончившейся жизни больше, чем обыденно-земного. И от этого прощаться было еще больнее. И мы не прощаемся, Наташа. Оставайся для нас чистым негасимым путеводным светом...

Наташа была очень исполнительной и ответственной, как и все мы, рождённые в СССР и имевшие синдром отличника. Даже если понимала, что порученное задание никчёмное, глупое, бесполезное — она делала его без лишних слов, разве что пошутит тоненько, так, как умела только она.

Наташа очень любила фигурное катание. Я не представляю, какие усилия она, творческий человек, прилагала, чтобы из года в год заниматься рутинной работой, писаниной. И как раз фигурное катание её спасало: она выполняла задачи, поглядывая любимый вид спорта. Знала всех фигуристов наперечёт: их победы, поражения, имена...